ним ложе за бутылку и горсть мелких монет, а потом придушить их в постели в припадке страсти, потому что в достатке и богатстве ему уже наскучили все иные развлечения с мужчинами, животными и женщинами. И при этом все они в один голос говорят: а что такого, я не виноват, я ничего не делал. Доказывают, что Бога нет, что мир не черно-белый, указывают на других, обосновывают, вспоминают всю возможную мерзость, чтобы обелиться и доказать что все это в порядке вещей. Твари, ходячие трупы, что источают заразу, отравляют своим смрадом сердца окружающих людей, подают дурной, пример, проповедуют свою гнилую жизненную позицию, развращают, убивают, души, тянут всех за собой, вниз... Такие вообще не должны жить. Когда-то я думал, что во всех нас есть искра Божия, что каждого человека можно спасти, нужны только нужные слова, вдохновение, вера и молитва... Что у всех этих людей, наверное, были какие-то духовные раны, дурной опыт, переживания, и что это просто такая тяжелая душевная болезнь. Но это не так, им все это не нужно. Они счастливы плескаться в собственном дерьме и окунать в него других. Они делают все, чтобы достичь своих целей не оглядываясь ни на Бога, ни на законы, ни на то зло, которое они причинили другим людям, привнесли в окружающий мир. Они грызут наше общество изнутри, разъедают как ржавчина, соблазняют призрачными иллюзиями, развращают наших женщин и детей. У них свои цели, свои кумиры, свои идолища: это удовольствие, власть и деньги и только наша христианская вера мешает им заполучить в свое безграничное пользование весь мир. Когда мы приехали в Гирту, тут на мосту висели двое над Керной. Аспирант из университета, что развращал девиц из нищих семей, которым давал дешевые уроки грамматики, и его отец. Тела не снимали две недели, говорили, что это люди сэра Тинвега ночью вывели их из дома и повесили, по личному приказу сэра Прицци. Все ходили и показывали пальцем, говорили, «наконец-то», что суд и полиция никак не могли привлечь этого человека, потому что не было состава преступления. Закон защищает власть и порядок, а кто защитит души людей? Кто остановит эту мерзость? Кто не побрезгует испачкать руки в нечестивой крови, принять на себя эту ответственность? Господь Иисус Христос сказал, что не мир принес на землю, а меч. И что разделятся царства и народы, восстанут друг на друга. А разговоры о милосердии, о гуманизме, о том, что воин Христов сражается с грехом, а не с грешником, что нужно лаской, словом и примером… Это все ложь. Просто сказка для того чтобы хоть немного почувствовать себя не кровожадными, голодными сторожевыми псами, а людьми. Такая же отговорка, как и у церкви темных веков, предающей светскому суду колдуна или еретика уже заранее приговоренного к смерти. Попытка омыть свои руки и души, отстраниться… Потому что если Они не люди, а животные, потребляющие на входе пищу и вырабатывающие дерьмо и глистов на выходе, мрази плевавшие на Бога и тянущие за собой в бездну других, мы все-таки как-то пытаемся быть христианами, оставаться людьми. Пытаемся следовать заповедям и добродетелям в надежде на то, что за наше скорбное служение Господь Бог все-таки проявит к нам то самое милосердие, которое мы сами никогда не проявляли к тем, кто пытался посягнуть на наших людей и нашу веру. Потому что кто-то должен заниматься и этим делом, и, как показала практика, если мы не будем беспощадными и жестокими с некоторыми из Них, точно такими же, только намного хуже, будут поступать уже со всеми нами Они.
Устав говорить, он закрыл лицо руками и сгорбился еще больше. Вертура сказал «ага», покачал головой, чтобы показать, что он все услышал и согласен с этим.
Сизые сумерки спускались на поле и лес, стояли между деревьями.
- Лео, я не хочу вас осуждать – убедившись что Фанкилю больше нечего сказать ему, осторожно обратился детектив - но мне кажется, вы… Впрочем я просто о том, что нам не стоит оставаться здесь, надо вернуться в Гирту.
Фанкиль поднял голову и с неодобрением уставился в лицо детективу. Вечерело. Чем ниже закатывалось за деревья солнце, тем ярче казались блики костерка, пляшущие на камнях и деревьях. Становилось холодно. Вертура сидел у костра, болтал в огне еловую веточку. Фанкиль ничего не ответил, снова вопросительно и недовольно посмотрел на детектива.
- Лео, вы слышите меня? – с напором потребовал Вертура – мы должны вернуться в город. Я знаю, вы герой, но мы даже не знаем чего ждать от этого дома, не знаем что тут, скоро наступит ночь, комендантский час. Я видел отчеты…
- Раз страшно, езжайте, я остаюсь – глухо бросил ему Фанкиль. В его глазах стояли жгучая обида, что его слова, его вдохновенная исповедь, остались неоцененными, просто так, совершенно впустую, прошли мимо ушей человека, к которому он обращал их.
- Нет – твердо ответил Вертура – мы уедем вместе. Потому что мэтр Тралле приказал ехать втроем. И я докладываю вам о том, что не знаю чего ожидать в этом лесу. И мне кажется, вы тоже этого не знаете. Я все понял. Вы ищите подвига веры, проверяете на прочность себя и других, специально для этого и вызвались добровольцем, поехали в Гирту. Все, достаточно проверок. Я прошу вас Лео, вы старший, но мы все отвечаем друг за друга, мы должны ехать вместе. Завтра мы напишем рапорт и вернемся с мэтром Глотте и слесарями, вскроем эти двери…
- Все, езжайте давайте! – вскочил со своего места, указал рукой на дорогу Фанкиль – вы мне тут такой не нужны.
- Я не уеду один – твердо ответил Вертура и, положил руку на эфес меча в знак важности своего намерения.
Фанкиль подошел к нему в упор и, хоть и был по комплекции и росту почти таким же, как и детектив, толкнул его обеими руками в плечи с такой неудержимой мощью и силой что тот потерял равновесие и опрокинулся на хвою.
