Гирта, стр. 149

Со стороны моря было раскрыто несколько окон. С улицы веяло свежестью и дымом печных труб, но в самом зале стоял свежий аромат ладана, жасмина и роз: перед иконами густо курилась ароматная смола, а пространства между окон украшали густые гирлянды из свежесрезанных цветов и листьев. При входе в зал, у своего собственного столика расположился оркестр. Музыканты в ярко раскрашенных масках с единственным алым глазом во лбу на пустой белой личине, наигрывали на гитарах, басовой и электрической какую-то ненавязчивую, в стиле минимализма прошлого века, с постоянно повторяющимися аккордами и темами композицию.

Большинство гостей уже расселись за столом, но никто так и не притронулся, ни к напиткам, ни к еде. Все ждали принцессу. Та вошла в зал. С тяжелым ритмичным грохотом своих башмаков проследовала мимо столов и окон, властным взглядом королевы окинула гостей – в зале собралось не меньше сотни человек, и жестом приказала Вертуре и Марисе сесть неподалеку от своего кресла, что стояло спинкой к распятию и иконам у северного, торцевого окна помещения. По левую руку от принцессы заняли места Фарканто и рыжая Лиза, по правую возвысился, деловито сложил руки на груди, граф Прицци. Рядом с ним занял место высокий бородатый светловолосый уже немолодой кавалер с открытым суровым лицом, как тихо пояснила Мариса – барон Марк Тинвег, майор Лилового клуба и ближайший сподвижник и друг графа Прицци. Из знакомых Вертуры тут также были Пескин, капитан Галько, сэр Порре, князь Мунзе и другие рыцари с которыми он уже успел свести знакомство за последние дни. Кавалеры с лиловыми бантами и лентами и их спутницы расположились за, западным столом по правую руку от принцессы. Художник Давид Гармазон с Эллой, другие столичные гости и горожане, а также те жандармы и кавалеры, кто не состоял в клубе, за восточным, по левую.

Граф Прицци обернулся к принцессе. Та обвела зал быстрым взглядом и согласно кивнула. Граф позвонил в колокольчик. Оркестр притих. Рыцари вставали, с грохотом отодвигали скамьи, звенели шпорами, обращали взоры в сторону икон, размашисто и грозно осеняли себя крестными знамениями. Встали и музыканты, предупредительно сняли маски и отложили свои инструменты. Пажи и фрейлины выстроились вдоль стен и окон, крестились со всеми. Со слегка недоумевающими и смущенными столь торжественной церемонией взглядами следом за хозяевами вставали и непривычнее к молитве перед едой гости из Столицы. Кто-то что-то шепнул и улыбнулся, но на него бросили пристальный, угрожающий взгляд и шутник притих. Когда все были на ногах, и воцарилась полная, ничем не нарушаемая тишина, принцесса Вероника сняла правую перчатку, сложила троеперстно руку и, развернувшись к иконам, приклонив голову, чинно перекрестилась.

- Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое… – гулким размеренным речитативом, как перед боем, начал читать молитву граф Прицци. И когда он закончил, все подняли руки, снова перекрестились и произнесли «Аминь».

- Господи, благослови дары земные, от которых по великой милости твоей вкушать будем – объявил граф и благословил стол.

Пара человек из гостей, кто был уже пьян, опрометчиво посчитав, что можно садиться есть, загромыхали скамьями, но им неодобрительно шепнули, кто-то положил руку на эфес меча и они в смущении вскочили от скамеек и испуганно замерли над столом.

По счастью не совершив с пьяных глаз ту же ошибку, остался стоять и детектив. Также поступила и ставшая внезапно такой же гордой, молчаливой и торжественной как остальные рыцари и их женщины и Мариса. Краем глаза поглядывая на Вертуру, что хоть и не знал чина, но старался следовать за всеми, она протянула руку, коснулась его пальцев, одобрительно пожала их, и ему показалось, что неимоверная сила, что объединяла и держала всех собравшихся сегодня в этой зале людей, прошла через это прикосновение, наполнила его сердце чувством чего-то очень важного, могущественного и ответственного что сейчас ощущал каждый из присутствующих здесь.

Все  взгляды обратились на герцогиню. Явился рыжеволосый, весь в веснушках, молодой паж, тот самый, что сопровождал Агнесс Булле. Под суровыми взглядами старших, чинно, стараясь не сбить шаг, но с явным волнением прошел по залу, принес чашу и бутыль, откупорил, аккуратно перелил в чашу лилово-багровое вино. Не в золотой кубок, как в книжках с картинками, а в чашу, простую, керамическую, покрытую черной и алой блестящими глазурями, которую удобно брать в две руки. Преклонив колено, передал чашу графу Прицци, тот кивнул, поставил ее на стол перед герцогиней. Исполненный торжественной величественности, Фарканто потянулся к поясу, извлек из ножен небольшой, с резной костяной рукояткой, блестящий и, похоже, остро отточенный, нож и положил рядом с чашей на салфетку.

Принцесса Вероника взяла нож и, умелым движением откинув левый рукав своей снежно-белой рубахи, обнажив запястье, немигающими, пронзительными глазами глядя на собравшихся за столом гостей, поставила лезвие на кожу и, надавив, медленно повела им так, чтобы пошла кровь. Ее глаза замерли, веки дрогнули, ладонь затряслась, но она продолжила движение, делая медленный глубокий разрез по тыльной стороне руки. Алые густые капли покатились, потекли по светлой коже, упали в чашу. Обагрили зловещими пятнами идеально-белый и чистый рукав праздничной рубахи принцессы и ее мантии расшитый великолепной морозной серебряной нитью. Испачкали нарядную светло-лиловую скатерть и белые салфетки. Закончив разрез, герцогиня опустила окровавленный нож, отложила его, подняла руку над чашей так, чтобы кровь, сбегая по запястью, текла в вино. Снова обвела собравшихся гостей пронзительным, немигающим взглядом, ожидая, пока крови не станет достаточно, придерживая пораненную левую руку здоровой правой.

Рыцари молча и пронзительно глядели на нее, женщины смотрели с внимательным хищным напряжением. Граф Прицци качнул головой, делая знак, что крови довольно, взял с подноса пажа большой лиловый, с черным драконом и серебряным крестом, платок, преклонив колено перед герцогиней, перевязал ей рассеченную руку. А когда приготовления были закончены, принцесса Вероника взяла чашу обеими руками, воздела к потолку устремленные, казалось бы куда-то в иной, видимый только ей, мир глаза, и провозгласила отчетливо, громко и торжественно.

- Веру вашу, верность вашу, служение ваше, да помянет