Год Змея, стр. 77

В тепле Хортим чувствовал себя расслабленно — так и лежать бы здесь, в мехах, щекочущих лицо и руки. Засыпать бы под стук игральных костей и чужое бормотание, но вскоре, через день или два, дружина Хортима покидала Девятиозёрный город, а Вигге оставался здесь, и ещё многое было с ним неясно. Сейчас отшельник сидел под самым окном — настолько бесстрастный, что казался здоровым. Он, словно выжидая, наблюдал за воинами Сокольей дюжины и за Фасольдом, который после боя проникся к нему если не уважением, то чем-то похожим.

Когда ещё представится более удобный случай?

— Вигге, — позвал Хортим, приподнимаясь. Шкуры сползли с его одежды, заботливо высушенной над огнём, и князь отбросил их на край скамьи. — Вигге, я хочу тебя спросить.

Не этого ли ты ждал, отшельник?

— Спрашивай, — умиротворённо ответил тот.

Хортим спустил ноги в сапогах на пол, но не спешил вставать. Сцепил пальцы вокруг тёплой чарки и вскинул лицо:

— Чуеслав сказал, что ты можешь быть из Войличей. И что ты едва ли не брат князя Мстивоя — это так?

Вигге холодно усмехнулся, но никто, кроме него, не нашёл ничего смешного. Шумно вздохнув, Фасольд отставил чашу на лавку рядом, а Арха приоткрыл бесцветный глаз, показывая, что не спит. Затих стук игральных костей.

— О нет, — слова передёрнули тонкие губы Вигге. — Я не из Войличей.

— Думаю, ты честный человек. — Хортим чуть не рассмеялся от облегчения: по счастью, судьба не свела его с беглым родичем Мстивоя. Юноша подался вперёд, смущённо и весело улыбаясь: — Просто Чуеслав так убеждал, что ты из княжьего рода…

— Я сказал, что я не из Войличей, — перебил Вигге. — Но я не говорил, что я не из княжьего рода.

Внутри Хортима что-то оборвалось, а в натопленной комнате внезапно потянуло морозцем. Язык присох к нёбу, в голове засвербило — как нельзя кстати пришёлся Фасольд, который, нахмурив брови, хрипло потребовал:

— Объяснись.

Но Вигге ему не ответил.

— Хорошо, — тогда протянул Хортим, — хорошо… Что же ты раньше молчал?

— А ты не спрашивал.

К этому времени гуратский князь уже взял себя в руки и даже отхлебнул ароматного варева из чарки. Покачал головой и произнёс:

— И что у тебя за род?

— Не моложе твоего.

— Быть такого не может, — хохотнул Арха, хотя глаза у него стали настороженными, словно у охотника. Хортим удивился: Арха не смел вмешиваться в разговоры своего князя, если только тот сам не просил. А здесь… Неужели всех так задела история Вигге? — С родом моего государя может сравниться только род Мстивоя Войлича. Других нет.

— Есть, — мягко возразил Вигге, прижимаясь спиной к стене. Казалось, он совсем не испытывал неловкости или волнения, а разговор шёл так, как ему хотелось.

— И какое же твоё родовое имя? — Голос Хортима сделался тихим, но твёрдым — так бывало всегда, если происходило что-то важное.

— Оно тебе ничего не даст.

— Странно, — юноша недобро сощурил глаза. — Какие у вас владения?

— Такие же, как и у тебя, — ответил Вигге. — Обратившиеся в прах.

— Довольно, — рявкнул Фасольд, поднимаясь. Словно рассеялось всё призрачное уважение, которое воевода испытывал к Вигге — до того он стал гневен и зол. — Что ты всё юлишь, отшельник? Ври, да не завирайся. Может, мне стоит вытряхнуть из тебя слова? Пусть вырвутся вместе с кашлем из твоего горла!

— Не вытряхнешь, — Вигге пожал плечами. — Нет у тебя таких сил.

Зря, зря он это сказал — Фасольд выпустил из ноздрей воздух, будто рассерженный бык. Даже Латы и Инжука поднялись — разнимать, если что случится, — да так и застыли.

— Не знаю, княжеский ты отпрыск или нет, — медленно говорил Фасольд, переступая по скрипящему полу, — но пока ты прятался на севере, словно трус, я участвовал в битвах. Я возвеличивал своё имя, и я поливал свои руки кровью недругов и слезами их вдов.

Вигге рассмеялся. Это был холодный и серьёзный смех.

— Не говори мне о битвах, воевода. Я сражался в войнах, о которых бабка рассказывала тебе перед сном. И не говори мне о своём имени — моё старше, чем вся твоя семья.

— Вигге! — требовательно одёрнул Хортим. — Что за дело привело тебя на юг?

Отшельник отвёл взгляд от закипевшего, готового разразиться бранью Фасольда и с любопытством посмотрел на гуратского князя.

— О, — выдохнул он, кривя губы в новой, ещё более прохладной усмешке. И осмотрел каждый холмик ожогов, оставшихся на лице Хортима. — У меня с твоим Сарматом-змеем старый должок.

— Да брось, — Арха вскочил на ноги, будто хотел телом прикрыть своего князя. — Ты даже не знал, что он проснулся!

— Верно, — прошипел Хортим, твёрдо отодвигая Арху в сторону: голос стал очень, очень тихим. Юноша упёрся локтями в колени — он и Вигге оставались единственными, кто ещё сидел на скамьях. — Ты не знал.

— Я и говорю, княже, — зрачки Вигге вытянулись, пропахав густую голубую радужку. — Это очень старый должок.

Между Хортимом и Вигге — дубовый стол и донельзя взвинченные, сбитые с толку люди. Юноше казалось, что именно в это мгновение ему бросали вызов, пробовали его на излом. Вопрос спорхнул с губ:

— Кто ты?

— Хортим Горбович, — Вигге разочарованно покачал головой. — Ты же умен не по годам. Посуди сам, кто я. Лгун? Отшельник? Князь? Что тебе Чуеслав Вышатич — вот он я. Так слушай, как я говорю, и смотри, как держусь.

Только отчего-то смотреть на него стало тяжело и больно — Хортим на миг прикрыл ладонью глаза и утёр взмокший лоб:

— «Вигге». Так звала тебя мать?

— Нет, — рот искривился в печальной улыбке. — Мать звала меня иначе.

— И как твоё имя?

— У меня много имён, — просто ответил он. — Айхи зовут меня Тхигме. Тукеры — Кагардаш.

Кожа Инжуки внезапно стала плотной и восковой — воин отшатнулся, споткнулся о собственные ноги так, что Латы пришлось его поддержать, и выругался на своём языке.

— Высоко метишь, отшельник, — укоризненно сказал Латы, не выпуская локтя соратника, а Вигге невозмутимо продолжал:

— Но когда я родился, меня нарекли по-другому.

Он неспешно поднялся и словно заполнил собой всю комнату дружинного дома. И не стало внутри ничего, кроме него — какой Вигге высокий, какой осанистый, до чего же у него звучный голос и до чего нездешний взгляд.

— Я — Хьялма из рода князей Халлегатских. — Каждое слово — волна, бьющая в ледники. — Тот, кого вы называете Сарматом-змеем, мой брат. Тот, кого вы называете Ярхо-предателем, тоже, и предал он меня.

Повисла тишина, ледяная и страшная. И такая густая, что стало трудно дышать — вдох-выдох, и в груди щипало, будто в лёгкие вонзились инистые иглы. А потом раздался сиплый, надрывный смех Фасольда.

— Я-то думал, — звук клокотал в мощной груди. — Я-то всё думал, Хортим Горбович… Кого же ты взял на корабль? — Воевода резко перестал смеяться и сказал мрачно и зло: — Оказалось, умалишённого.

Вигге скучающе посмотрел сквозь него, а у Хортима сжалось сердце: надо же, как всё вышло. Он думал, что отшельник загадочен и мудр, а тот был совсем, совсем безумен. Надо успокоить его и оставить в Девятиозёрном городе, иначе ввяжется, куда не следует, и…

— Что же, — сухо произнёс Вигге. — Смотри, воевода. Внимательно смотри.

Он пересёк расстояние от скамьи до стола в несколько шагов и с чудовищной силой упёрся в столешницу ладонью. Будто захотел перемахнуть на другую сторону. Раздался тошнотворный хруст — не то лопнуло дерево, не то разверзлась плоть. Хортим дёрнулся, а Арха снова прикрыл его, будто пытался защитить.

Нечто вывернулось наружу из правой руки Вигге. Хортим смог разглядеть, что кожу отшельника пробила часть острого гребня, слепленного из крепкой белёсой чешуи. На тыльной стороне ладони набухли вены, а вгрызшиеся в столешницу ногти приподнялись, и из-под них выглянули зачатки когтей.

Руку Вигге пропахало то, что, если бы расправилось и раздалось, смогло бы стать драконьей лапой. Инжука тяжело ухнул, Латы стиснул кулаки, а Фасольд ошарашенно провёл пальцами перед глазами, будто проверяя, не ослеп ли.