Три королевских слова, стр. 49

Во-вторых, выход к морю — предел мечтаний каждого порядочного короля, из-за этого выхода можно было бы и на крокодиле жениться. (Разумеется, если глаза у крокодила подходящие — светятся душевным теплом и, главное, не слишком умные, не преминула вставить я.)

В-третьих, Кайлеан вовсе не был наследником престола. Он был младшим сыном из троих, имеющихся у Георгиана Второго. В перспективе Эрмитания доставалась старшему брату Леару, который уже успел жениться и даже произвел на свет двоих отпрысков мужского пола. То есть даже в случае ухода со сцены старшего брата трон Кайлеану не светил. Кроме того, существовал еще Химериан, средний брат. Кайлеан мог получить свое собственное королевство, только женившись на сторонней наследнице престола или на королеве без короля.

Ну и, в-четвертых, Кайлеан Карагиллейн Третий спал и видел себя королем. Это было его предназначением, составляло смысл жизни, пепел предков — великих правителей — стучал в его сердце и все такое. Он вообще чувствовал, что он король по жизни. Поэтому ему непременно надо было жениться только на принцессе, и не абы какой. Ему подходила только невеста с приданым в виде короны.

Я понимала, что это очень глупо, но все-таки спросила:

— А любовь?

— А любовь здесь совершенно ни при чем, — снизошел до объяснений Кайлеан. — Если на одну чашу весов положить какую-то там любовь, а на другую — выход к морю, — он изобразил ладонями эти самые чаши, — то тут даже разговаривать не о чем. — Одна чаша резко пошла вниз и исчезла под столом.

— Доходчиво, — сказала я. — Но противно.

И мысленно добавила: а вот Чудовище был совсем не таким. Ему было совершенно все равно, кто я такая, — он мог любить просто так. Это, оказывается, не всем дано — любить просто так.

Кайлеан пожал плечами.

— Я вообще удивляюсь, Данимира Андреевна, как вам удалось сохранить такую свежесть представлений о жизни. Как будто вам не триста лет, а восемнадцать.

Мне захотелось заплакать.

Я хрипло каркнула:

— Просто неприятно обнаруживать такую меркантильность у современной молодежи, Кайлеан Георгиевич. В мое время принцы были куда как романтичнее, трава зеленее, а солнце светило ярче. Впрочем, мне все равно. Выпустите меня во двор погулять. Хочу побыть одна.

Кайлеан допил кофе и встал.

— Не дергайте так хвостом. С молодежью по-прежнему все в порядке. Это только я таким уж уродился — младшим сыном в доме Карагиллейнов. Пойдемте.

Мы вышли в прихожую, и Кайлеан открыл дверь.

Двор устилал тонкий слой снега.

Белизна была нетронута, такая пушистая, такая нежная…

Вот и зима подошла к порогу, а я все еще здесь, заперта с чужим, с тем, кто грезит о своем холодном королевстве и о том, чего мне никогда не понять.

— Новый год скоро, — тоскливо сказала я. — Елку хочу. Новогоднюю, украшенную.

— Зачем вам украшенная елка?

Он даже этого не понимал. Поэтому я сказала другое:

— Как зачем? Забраться на нее хочу. С разбега и до самой макушки. С криком «Йэххх!». И чтоб половина игрушек на пол попадала и разбилась. А потом и саму елку уронить, и оставшиеся игрушки добить. А потом дождика серебряного налопаться.

Кайлеан долго рассматривал меня с высоты своего роста, затем осторожно спросил:

— А дождик-то вам зачем… э-э-э… лопать?

— Лучше вам не знать, Кайлеан Георгиевич, зачем. У вас же никогда не было кошки?

— Нет, никогда, — ответил он. — Вы у меня первая.

12

Неторопливо пришли зимние дни и побрели один за другим, как слоны в тумане. Солнце над нашей тюрьмой вело себя на манер нерадивого служащего: приходило нехотя и уходило слишком рано, так и не пробившись сквозь войлочную серую облачность; зато с наступлением сумрака почти всегда появлялось магическое сияние и окрашивало снега пастельным разноцветьем.

Постепенно наладились отношения и с Их Высочеством, хотя, конечно, такой нежной дружбы, как с Чудовищем, не случилось. Но кое-как мы притерлись друг к другу. Я начала почаще вставлять в свою речь обращение «Ваше Высочество» и произносила эти слова почтительным тоном. Образ эксцентричной старой ведьмы мною тщательно поддерживался, но особо критические комментарии оставались невысказанными.

Такая линия поведения оказала на демона благотворное воздействие: он оттаял — в той степени, в которой вообще был способен смягчиться, — и в свою очередь вел себя приемлемо. Кормили меня тем, чем я просила, обращались по имени-отчеству, на пол не кидали, но аккуратно ставили. Я пожаловалась на ночные кошмары, терзающие меня в одиночестве, и получила милостивое соизволение спать у Их Высочества в ногах.

Постепенно мой почтительный тон из наигранного превратился в непритворный.

Наверное, из Кайлеана действительно должен был получиться неплохой король — я никогда не видела более целеустремленного человека.

Он вставал рано утром, всегда в одно и то же время, в любую погоду выходил во двор и около часа занимался физическими упражнениями, чем-то вроде инопланетного ушу — во время этих занятий сила земного притяжения для него, казалось, уменьшалась раза в два. Я всегда с удовольствием наблюдала за действом с крыльца — оно совершалось так эффектно, что за просмотр можно было деньги брать. Теперь я понимала, что лежало в основе радостной пляски Чудовища, той, что он исполнил, научившись произносить новые слова.

Только под самый конец тренировки, когда Кайлеан приступал к метанию кухонных ножей в мишень, сооруженную из снятой с петель двери буфета, я вставала и уходила в дом. Ничего не могла с собой поделать: мне всегда казалось, что сейчас он развернется и метнет остро наточенный нож в меня, прямо в сердце. Один-единственный раз мне пришла в голову такая дикая мысль — и все, я не смогла от нее избавиться; Мартин и его ведьмы кардинально изменили мое мироощущение, внеся в него отчетливую параноидальную ноту.

После водных процедур и завтрака Кайлеан шел в библиотеку и трудился там до вечера, делая лишь пару перерывов на кофе с бутербродами. Я — с разрешения Их Высочества — сидела рядом на столе и внимательно следила за движением кайлеановской руки (иногда борясь с желанием цапнуть лапой соблазнительно мелькающий карандаш).

Когда я видела, что выходит из-под грифеля — длиннющие магические формулы-сороконожки и каллиграфические, виртуозно переплетенные руны, — то поневоле начинала принимать мысль, что в гордыне Их Высочества имелось рациональное зерно. Похоже было, что Кайлеан свое дело знал… по-настоящему знал, и я подозревала, что одними врожденными способностями такого уровня не достичь; надо думать, он был прилежным учеником.

Как-то я высказала эту мысль, полагая, что доброе слово приятно не только кошке, но и демону, и выяснилось, что учителем Кайлеана был сам Мерлин, вернувшийся в замок Карагиллейнов специально для обучения королевских отпрысков.

— Ничего себе! — ахнула я. — Быть учеником самого Мерлина — это что-то невероятное…

— Вы даже не представляете насколько, — заверил меня Кайлеан. — Кстати, хорошо бы вам встретиться. Мерлин до сих пор живет в нашем замке. Наверное, вам будет приятно увидеться со старым знакомым.

Я закашлялась, потом воскликнула с энтузиазмом:

— Всенепременно! Как соберусь в ваши края, так первым делом загляну к старине Мерлину!

Кайлеан неопределенно хмыкнул и, к моему облегчению, больше к этой теме не возвращался.

Да, в магической науке Кайлеан был силен. Мне же удавалось опознавать от силы один знак из десяти, если не меньше. Причем если, глядя на формулы, я еще была в состоянии уловить направление, в котором двигалась демоническая мысль, то вот прочесть вензеля из рун не могла вовсе… это искусство было совсем не в ходу в Тихой Империи.

Впрочем, и мне удалось внести лепту в общее дело, когда Кайлеан начал искать сведения в книгах. Книжных тонкостей он не знал и, если бы не мои подсказки, вряд ли совладал бы с некоторыми капризными фолиантами.

— С этим товарищем надо пожестче, — поучала я демона. — Если текст не появится, возьмите что-нибудь острое и проведите по обложке черту. Сильно не нажимайте, но легкая царапина должна остаться.