Три королевских слова, стр. 41

— Давай сделаем так. Если ты вдруг почувствуешь что-то странное по отношению ко мне — скажи об этом сразу же.

Чудовище пожал плечами.

— Я могу прямо сейчас сказать. Я всегда чувствую странное, когда смотрю на тебя. Вот здесь. — И он прижал ладонь к левой половине груди.

Не сразу я нашлась, что ответить. Сначала зажмурилась и потерлась щекой о его плечо. Потом пояснила:

— Имелось в виду, если ты вдруг начнешь думать обо мне плохо — тогда скажи.

Чудовище смотрел все так же недоверчиво.

— Но я никогда не буду думать о тебе плохо.

— Ну, или вдруг тебе захочется сделать что-то странное… э-э-э… например, выпить моей кровушки… ну так… внезапно…

Прозвучало глупо. Очень глупо.

— Чего-о-о? — как-то очень по-человечески протянул Чудовище. У него даже голос изменился, стал ниже.

— Ну я и говорю: что-то странное…

— А что еще странного мне может захотеться? — Это было произнесено тем же незнакомым баритоном и звучало отнюдь не наивно, а скорее с насмешкой.

Как же быстро-то он прошел путь от смеха до иронии…

Ладно, во всяком случае, попытка сделана. Может, где-то и отложится.

Я бодро сказала:

— Не буду перечислять, странностям нет предела. Где мой фантик с веревочкой? Давай играть.

Чудовище разжал кулак. На ладони у него лежала горстка пепла.

Вот так. А я-то думала, у нас еще есть время…

— Это он сам, — заторможенно сказал Чудовище, разглядывая пепел.

Угу. Сам. Поздравляю, Даня, ты живешь в одном доме с эмоционально нестабильным пирокинетиком.

Я заглянула ему в глаза и мягко сказала:

— Нет, не сам. Ты расстроился и сжег мою игрушку. Я знаю, что ты не нарочно, но постарайся больше так не делать. Так можно и без дома остаться — загорится что-нибудь, и начнется пожар. Не стоит в студеную зимнюю пору — помнишь? — оставаться без дома. Замерзнем.

— Я постараюсь. Но это не я.

— Это ты, и чем скорей ты это признаешь, тем безопаснее всем будет.

— Это не я, — упрямо сказал Чудовище. — Не хочу больше меняться. Не хочу быть умным. Не хочу ничего жечь. Что для этого надо делать?

Или не делать.

Не надо бродить ночами по черной степи, и не надо связывать красные нити. Теперь, когда на груди Чудовища обнаружилась пентаграмма, мои странные ночные занятия определенно обрели смысл — это было лечение. Я поднимала из руин разум Чудовища, воссоздавала его прежний облик, возрождала его магию.

Как ни дика была эта идея, но, видимо, так получилось, что невероятным образом я стала для Чудовища кем-то вроде фамильяра, а фамильяры, как известно, могут взаимодействовать с хозяевами на разнообразнейших уровнях, включая самые тонкие.

Следом за этим соображением возникло следующее: процесс можно запустить и в обратном направлении. Если начать снова рвать связи, очень скоро Чудовище превратится в безобразное, но милое и доброе домашнее животное. Весьма управляемое домашнее животное.

Осознав, о чем думаю, я содрогнулась. Вот уж не знала, что в моей голове могут родиться такие дрянные мысли. Да уж… Никто не может говорить, что знает самого себя, пока жизнь не загонит в угол.

Порвать связанные нити…

Это ведь будет похоже на лоботомию.

Никто не заслуживал такого. Хотя некоторым так не казалось — кто-то же запер здесь Чудовище, разрушив его личность, перекрыв доступ к суперспособностям. Чем был этот жестокий акт? Справедливым возмездием? Интригой равного?

Но я… Я закончу свою работу, и пусть будет что будет.

— Назад дороги нет, ничего нельзя сделать, — сказала я Чудовищу. Это было не совсем ложью — мы должны были двигаться дальше. — Ты будешь меняться. Просто постарайся держать под контролем свои мысли и поступки. Следи за собой, будь осторожен.

Чудовище пожаловался:

— Я боюсь.

Как я его понимала!

— Я тоже боюсь. Но кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— Шампанское? Это что?

— Это что-то вроде сладкого пива. Не совсем, но примерно.

Чудовище подумал и с чувством сказал:

— Гадость! А давай не будем рисковать, чтобы не пить шампанское?

Я засмеялась.

— Если что, от шампанского я тебя избавлю, отдашь свою порцию мне. А теперь сделай мне новую игрушку, давай поиграем.

И мы поиграли.

Хороший был вечер.

А на ночь глядя я устроилась на груди Чудовища и своими словами пересказала ему «Руслана и Людмилу». Перед тем как приступить к рассказу, я торжественно поклялась Александру Сергеевичу, что у Руслана не будет рогов, у Черномора — золотых кудрей, а у Людмилы — больших черных ушей.

Чудовище тоже стал тих, задумчив и, против обыкновения, почти не перебивал меня.

Мне казалось, что больше всего ему понравится говорящая голова. Но когда я закончила, он заговорил не про голову.

— Кошка Мяу-Мяу… это ты ведь тогда про себя рассказывала.

— Да. Но только никакой Герасим мне на помощь не пришел.

После паузы он спросил:

— И что с тобой случилось?

Я тоже помолчала, потом проглотила комок, подступивший к горлу, и сказала:

— Они утопили меня в проруби. Вроде того.

Чудовище обдумал мою фразу, закинул руки за голову, потянулся и мечтательно произнес своим новым низким баритоном:

— А я не стал бы закидывать этих магов на Луну. Для начала я снял бы с них кожу… медленно… очень медленно… узкими полосочками…

От незнакомого голоса, нет, вернее, от незнакомого тона, которым произносились ужасные слова, шерсть на моей спине встала дыбом.

— Перестань!

Чудовище запнулся, потом сказал в своей обычной манере:

— Не волнуйся, все под контролем, ничего не изменилось, я сложил бы все эти полосочки к твоим ногам.

Наверное, именно в таких случаях люди не знают, смеяться им или плакать.

— Не надо мне таких полосочек!

— А что надо?

Чудовище смотрел на меня внимательно; было похоже, что вопрос он задал всерьез.

Сначала у меня был один ответ.

Потом другой.

Через секунду — третий.

На самом деле я до сих пор не задумывалась о достойной каре для Мартина и ведьм — уж больно далеко до этого было. Я только знала, что не хочу их больше видеть — никогда в жизни и никогда в смерти. Но вот теперь, в свете открывшихся обстоятельств, когда об этой каре меня расспрашивал тот, кто потенциально может ее свершить…

— Я еще не решила. Но я совершенно точно против полосочек из кожи.

— Ты добрая, — сказал Чудовище с некоторым сожалением.

— Не знаю. Просто мне этого не надо, и все.

На том мы и расстались. Я отправилась в черную степь, а где оказывался Чудовище после того, как засыпал, мне было неизвестно. Он никогда не рассказывал, снятся ли ему сны, а я не догадалась спросить.

Едва я очутилась в заветном месте, то сразу же увидела, что некоторые изменения происходили и в мое отсутствие. По сравнению с прошлой ночью огоньков стало неизмеримо больше. Степь уже не была черной: от множества огненных линий, тянувшихся в разных направлениях до самого горизонта, пространство озарялось розовато-оранжевым светом, и отражение этого света рождало лиловые переливы на темном, словно предгрозовом небе.

Наверное, это Чудовище, оторвав себе рог, ускорил ход метаморфоз.

Скорость изменений меня смутила. Вместо того чтобы рьяно приняться за привычное занятие, я, раздвинув ковыль, опустилась на землю — в промежуток между двумя световыми нитями, — потом плавно откинулась на спину, вытянула руки вдоль тела. От земли исходило сухое тепло — будто, пока я бодрствовала, здесь тоже был день, и горячее южное солнце нагрело поверхность… Земляной запах так славно смешивался с другим — душистым, травянистым… Мертвой тишины, как прежде, больше не существовало: воздух был наполнен слабым потрескиванием, словно где-то рядом в костре сгорали осиновые поленья.

Обычно одиночество страшило меня, но здесь страха не было, просто не хотелось никуда спешить. Судя по количеству восстановленных связей, моей деятельности вскоре настанет конец; я, наверное, никогда больше не увижу этого зачарованного места. Сомнений, должна ли я довести дело до финала, не было, просто хотелось сосредоточиться, чтобы сохранить в памяти степь, небо и особое ощущение покоя, что снисходит на душу, когда делаешь что-то безусловно правильное.