Инициация, стр. 28

За год до этого я стал лайнбекером юниорского состава «Рэмс». Я сделал немало успешных «сэков» [64] в команде. Был третьим по числу «тэклов» [65] среди всех игроков за всю историю «Пасифик-9» [66]. Все знали, что у меня есть шанс войти в топ игроков штата. Поэтому я легко подружился с Нелли Кулидж, одной из самых хорошеньких чирлидерш [67] школы. Перед ней все ходили на задних лапках — парни по причине того, что она была, по их выражению, «сочной телкой», а девчонки из-за того, что у нее всегда имелась при себе неслабая пачка зелени, которой она охотно делилась со своими приближенными. Девчонки еще и побаивались ее. Она была популярной и влиятельной — опасное сочетание. Отец Нелли устроил меня на лето в магазин — раскладывать товар и запирать двери на ночь. Это наполнило мои карманы в достаточной степени, чтобы водить Нелли по танцулькам и по барам в надежде — заткни ушки, Винни, — забросить мячик в ворота. Чего, увы, не случилось. Досадно, учитывая то дерьмо, которое вскоре выпало на мою долю по ее милости.

Шел 1979-й. Благодаря той прекрасной работе, которую я проделал, валяя по полю младших сотоварищей, мне удалось получить стипендию в Вашингтонском университете, так что здесь все было схвачено. По секрету скажу, пап, если бы со стипендией не выгорело, я собирался в свой день рождения завербоваться в армию вместе с Фрэнки Роджерсом и Билли Саммерсетом. Фрэнки погиб в Бейруте при взрыве барака, а Билли оказался одним из тех бедолаг, которые словили пулю во время вторжения на Гренаду [68]. Хотя, конечно, они оба были морпехами. Морпехи всегда попадают в самое пекло. Я до сих пор обмениваюсь рождественскими открытками с младшим братом Билли, Илаем. Илай служил во время войны в Заливе [69] и ухитрился вернуться домой целехоньким.

Итак, выпускной класс. Выпуск через девять месяцев, и время бежит быстро; тренер рассчитывает, что я возглавлю защиту на чемпионате штата. Я прекрасно знаю, что моя стипендия у него в руках, а тренер наш существо отнюдь не белое и пушистое, на него самого наседают родительский комитет и директор школы, которому каждый год вынь да положь призовой кубок… Забот у меня хватало, голова шла кругом. Такое впечатление, что половину этого времени я проходил в легком тумане, почти как во сне, и это могло повлиять на то, что случилось позднее. Некоторые люди склонны к галлюцинациям. Возможно, я один из них — мистер Голова-два-уха. Не знаю. Мне хотелось бы так думать.

Мы с ребятами — Фрэнки, Билли, Тоби Незеркатт, Майк Шавенко и еще пара парней из Оукленда — по ночам слегка уходили в отрыв. Собирались обычно в старом Селадон-парке — не самый умный выбор, учитывая тамошних наркоманов, которые рубили друг друга в клочья осколками бутылок, или возле заброшенного парка аттракционов на набережной. Иногда, если намечалась тусовка, мы все загружались в «кэдди» Майка Шавенко и ехали на пляж, где тусовались вокруг костра в компании чуваков из полудюжины разных школ, пили пиво и гоняли в футбол. Этакая «Порою блажь великая» [70], только без Генри Фонды, поскольку не нашлось никого такого же седого и зловредного, как он. Случались потасовки и всякая обычная хренотень, но в целом все было чрезвычайно невинно. Ничего похожего на то, что творят нынешние детишки. Самое ужасное, на что я тогда сподобился, это несколько раз напиться и пристраститься к курению. Меня подсадили Фрэнки и Билли. Особенно Фрэнки, который был парнем из разряда «пачка „Лаки Страйк“ в день». Черт, да все вокруг курили, это было верхом крутизны. Помню, бегал на переменах в туалет, чтобы сделать пару затяжек между уроками. Много мы тогда понимали-то.

Родители Фрэнки развелись, когда ему исполнилось одиннадцать. Мы с ним дружили со второго класса. Веселый парень. Штатный клоун класса, хотя учителя все равно его любили — он чертовски быстро находился с остроумным ответом. Ну, вы знаете этот тип. Из разряда тех, кому хочется вмазать как следует, но вместо этого ты так хохочешь, что чуть не писаешь в штаны.

Когда мать Фрэнки сбежала в неизвестном направлении, все изменилось. Она познакомилась с каким-то рекламщиком и смылась, наскоро покидала вещи в чемодан — только ее и видели. Отец Фрэнки пошел вразнос. Джек Роджерс работал грузчиком в порту. Вы бы видели эти ручищи и плечи — будто бизона втиснули в клетчатую рубаху. Жуть. Он начал выпивать — по дороге домой заруливал в «Пивную лавку Клаузена» и уговаривал полдюжины пива; когда я бывал у Фрэнки в гостях, то иногда видел, как его старик сидит в своем «шэви» и пьет «Лоун Стар». Он лил пиво в рот, банку за банкой, как автомат. Выпив полупаковки, нес вторую половину домой и допивал у телевизора за баскетболом. При этом ни разу не проронил ни слова. Сидел неподвижно, как монумент, с белым как мел лицом в свете кинескопа. Вы буквально слышали, как тикает в этой бомбе часовой механизм.

Хуже всего было то, что он начал поколачивать Фрэнки, притом без всякой причины. Ну, может, какие-то причины и были — Фрэнки, в конце концов, за словом в карман никогда не лез. Но тут все обстояло хуже. Без предупреждения — Джек просто подходил и отвешивал ему зуботычину. Фрэнки, разумеется, не мог драться с отцом. Попытался один раз, и старик вышвырнул его с крыльца, как мешок с мясом. Фрэнки пропахал тротуар и ободрал руки. Врачам пришлось залепить их пластырем, как боксеру. И вот в таком-то аду мой закадычный дружок жил семь лет. Считал дни, оставшиеся до призывного возраста. Этих оставшихся дней, однако же, хватило, чтобы он успел свернуть на кривую дорожку. Когда Фрэнки начал меняться, меня это не сильно удивило. Однако, хоть я и знал, сколько он натерпелся, его метаморфоза вгоняла меня в дрожь, словно в кишках проворачивали ледяной кол. На моих глазах он как будто гнил изнутри… как яблоко, сердцевину которого точит червь. Сердце разрывалось.

Весной 79-го ситуация ухудшилась, а к лету Фрэнки оказался в полной заднице. От еженедельного лупцевания отпрыска Джек перешел к ежедневному. И знаете, что самое мерзкое? Он бил так, чтобы не оставлять следов. Лупил по затылку, сжимал шею, пока у Фрэнки глаза не начинали вылезать из орбит, и всякие такие штучки. Я при этом, слава тебе господи, не присутствовал. Фрэнки рассказывал мне обо всем в стиле черного юмора. Смеялся, пожимал плечами и бросал что-нибудь типа «такое вот кино, Курт». Его смех тоже изменился. Стал похож на воронье карканье.

В выпускном классе он стал совсем безбашенным, диким, как бродячий пес. Воровал у отца деньги, башлял громилам, которые подпирали стены у винных магазинчиков, похожих на клетки, на 10-й и Браунинг-стрит, и те покупали ему выпивку. Не пиво, хочу заметить. Нет, Фрэнки сразу дошел до стадии «Джима Бима»; устроил нычку под сиденьем машины Майка Шавенко — тот при нем состоял чем-то вроде оруженосца. Возил Фрэнки на все пивные вечеринки, особенно те, куда собирался народ со всего города и где при желании всегда можно было найти приключения на свою голову. Они наливались скотчем, после чего Фрэнки затевал драку — с одним, двумя, тремя парнями, ему было без разницы. Он дрался со всеми желающими и укладывал одного за другим. При этом он был доходягой, что доказывает, что крутой нрав играет в потасовке большую роль, чем природные спортивные данные. Фрэнки стал чем-то вроде легенды, ей-богу. Сам он по рогам получал в процессе неплохо, но, я так понимаю, с тем, что прилетало ему от папаши, это рядом не стояло.

Теперь уже можно признаться — я дал Фрэнки ключ и разрешил ночевать на диване, когда у него дома становилось совсем невыносимо. Несколько раз я заставал его по утрам вырубившимся, с кругами вокруг глаз, как у енота, он храпел так громко, что казалось, задохнется, не приходя в сознание. А однажды — святые угодники! — я увидел, что он лежит на диване буквально с ног до головы залитый кровью: ее было так много, что я едва его узнал. У него был такой вид, будто он попал в аварию: на лице запеклась корка крови, футболка вся почернела и заскорузла до состояния гипса. Пару секунд я думал, что он мертв, но тут раздался этот его жуткий трубный храп. Я отвез его в больницу. Оказалось, что на какой-то пляжной вечеринке он затеял нехилый кулачный бой с двумя третьекурсниками из колледжа. Уложил одного из них и принялся татуировать ему физиономию с помощью нераспечатанной банки «Блэк Лейбла», а второй чувак в это время пытался забить гол с помощью Фрэнковой башки — при этом на ногах у этого гада были шипованные ботинки. Фрэнки закончил с первым, затем вскочил и гнал второго по пляжу еще с километр, после чего измолотил его в кровавую пульпу. У Фрэнки на губах выступила пена, он пытался утопить парня, но тут наконец в толпе наблюдателей прозвучал голос разума, и их растащили. Фрэнки потерял три зуба, а на его скальп наложили сорок с лишним швов. Страшная история.