Круги на воде (СИ), стр. 40
Триера отходила от пирса. Осадив коня на самом его краю, Антигон в отчаянии метнул копьё вслед. Свистнули стрелы, одна скользнула по шлему, сломавшись о гребень, две других принял на щит подоспевший Селевк.
– Стратег! Осторожно!
Антигон взревел, как злой и обиженный лев, упустивший добычу.
– Мемнон!
Сто восемьдесят весел ритмично взмахивали, унося родосца прочь. Ещё девять триер маячили далеко в море, еле заметные на фоне, тонущего в дымке, мыса Микале.
Милет медленно приходил в себя. Горожане разгребали завалы на улицах, убирали трупы. Антигон, как и обещал, никого не тронул, грабить город не дал, созвал народное собрание, на котором провозгласил свободу и независимость Милета.
Войско, добив последние очаги сопротивления, покинуло пределы городских стен и все три дня, что задержался здесь Антигон после победы, стояло снаружи, в своём лагере.
Македоняне разбирали осадные машины. Все ценные детали тщательно упаковывали, им предстояло ехать в разраставшемся обозе. Деревянные остовы гелепол Антигон оставил горожанам – на дрова распилят.
Автофрадат с остатками флота все ещё торчал на Ладе. Добивать его не собирались: персы были полностью деморализованы и угрозы не представляли. Между тем кое-какой флот образовался у Циклопа – Кен в Театральной бухте захватил двадцать триер. Невелика сила, но уже кое-что.
– Стой! Куда прёшь! – Селевк останавливающим жестом выбросил вперёд правую руку с зажатым в ней копьём, едва не ткнув всадника прямо в лицо, – кто таков?
– К стратегу мне! Из Сард я!
Гонца впустили в шатёр полководца. Гарпал принял из его рук свиток, развернул, пробежал глазами… и прыснул в кулак, растеряв всю свою важность.
– Жди здесь.
Казначей скрылся во внутреннем отделении шатра.
– Письмо от Птолемея.
– Давай, – стратег нетерпеливо протянул руку.
«Птолемей – стратегу Азии.
Радуйся, Антигон!
Мне здесь очень хорошо. Кормят от пуза три раза в день, да такими яствами, что ты отродясь не пробовал.
Сижу на золоте, куда взгляд ни кинь – повсюду оно. Иной раз яблоко в руки возьму, а оно золотое. Опасаюсь, как бы ослиные уши не выросли.
Сарды твои, Антигон».
– Вот шельмец, – хохотнул Кен, – голыми руками Сарды взял! А ведь не верил никто. «Глупейшая затея…» Твои слова, Монофтальм!
– Беру обратно!
– Мидас-с-с, – протянул Пердикка.
– Да, только не Лагид, – возразил Гарпал, вновь одевший серьёзную маску, – полагаю, он – лишь одна из рук, что превращает в золото все, к чему прикасается. Есть и другие, Неарх, к примеру…
– Да все вы! – весело сказал стратег, – слава вам, македоняне!
«Сарды твои, Антигон».
И Сарды, и Милет, и Эфес! Галикарнаса черёд.
Снаружи глаза слепила колесница Гелиоса. Потянулись к северу стаи перелётных птиц. Весна гнала зиму.
10. Встречи
Эпир. Весна
Весна пришла в горы, пробудив их от сна, оживив весёлой капелью, наполнив истончённые ленточки рек бурными потоками новой силы, вернув в леса тысячеголосые птичьи хоры, на все лады славящие очередное рождение.
Набухают почки на деревьях, скатываются с еловых лап тяжёлые шапки мокрого снега. Разливаются реки в глубоких долинах, питаемые бессчётным количеством мелодично журчащих ручьёв, отрезают людские поселения друг от друга. Откуда возьмётся у горца лодка, когда эту же реку летом по колено перейти можно? Жди теперь, пока высокая вода спадёт.
Летит весна на крыльях, одолженных у Ники, спешит поклониться дубу Зевса Додонского. Не ронял по осени листву вечнозелёный Отец Лесов, но и он, отметивший на теле своём не одно столетие, выглядит молодым и свежим, радостно вскидывает тяжёлые ветви, здороваясь с солнцем, принимая тёплое рукопожатие Нота, южного ветра,
В укромном овраге заворочался здоровенный сугроб с продушиной на вершине, затрясся изнутри, осыпаясь, и оттуда показалась медвежья морда. Морда недовольно фыркнула, осуждая весну за подмоченный мех. Медведица выбралась наружу, встряхнулась и замерла. Только ноздри ходуном ходят, отмечая знакомые и новые запахи. Из развороченной берлоги показались ещё два носа, четыре глаза, боязливо сунулись обратно, напуганные столь непривычно ярким светом и сотней впечатлений, что за один миг вывалила на них весна. Так вот он какой, мир? Э, нет, ребятки, вы ещё мира-то не видели. Давайте, вылезайте, он вас заждался уже.
Радостно встречал лес старых друзей, знакомился с новыми. Многим, очень многим, за зиму забытым, пришла пора вернуться в мир. Они и возвращались.
Человек в длинном плаще, стянутом на левый бок лямкой заплечного мешка, шёл берегом Инаха вверх по течению. шёл не торопясь, осторожно продираясь через нанесённое паводком скопище коряг, прихрамывая на левую ногу и опираясь на толстую узловатую палку. В этом месте дорога лежала у самой воды, но сейчас она почти вся потонула в вязкой грязи, не пройти, не проехать. Вот и приходится обходить затопленные места, широкие крюки делать, через кусты лезть. И чего понесло в такое время? Подождал бы немного, втрое быстрее до цели добрался бы.
Он устал ждать. С момента своего второго рождения он только и делал, что ждал, в равнодушном бессилии провожая день за днём, месяц за месяцем. Поначалу равнодушном, а потом в агрессивном. Забавно, наверное, со стороны – агрессивно-деятельное бессилие. И так бывает. Смешно, да…
Потом он заново учился ходить, раздражённо отпихивая руку помощи: сам. Сусам. И мордой в грязь, неоднократно. На тебе колотушкой боли по ноге и по башке дурной. Зубы сжать, да все по новой. Сам.
Нога гудела, болью награждая хозяина за каждое движение. Попрыгал по кочкам.
«Ладно, сяду на пенёк, съем пирожок».
Человек пристроился поудобнее на подсохшей коряге, предварительно постучав по ней палкой, выгоняя змей. Нет, никому, кроме него, заползти сюда не приспичило. Снял мешок, развязал. Ну, пирожка нету, но кусок хлеба, не слишком чёрствого, аккуратно в чистую тряпицу завернутого, найдется. Вытянул вперёд больную ногу, блаженно зажмурился…
– …теснее, ребята, теснее. Растянуться, как они, всё равно не сможем, так и нечего растопыренными пальцами бить.
Земля содрогалась от топота тысяч ног. Воздух, как плетью, секли взвизги флейт. Цепь круглых щитов, ожерелье Паллады, приближалась. её невозможно охватить взглядом. Куда не глянь – прямо, налево, направо, кругом – всюду щиты, щиты, щиты…
– Какая честь нам, братья! – прогремел Танай, – сейчас мы сразимся с храбрыми гражданами афинскими! Смотрите, как бесстрашно они идут в бой! Вот с кого следует брать пример!
Македоняне рассмеялись.
Когда до горстки бойцов Таная оставалось не более пятидесяти шагов, фаланга остановилась. Она охватывала македонян широкой дугой. В центре афиняне, на флангах – их союзники.
Вперёд вышел человек в дорогом панцире и шлеме. Полосатый чёрно-белый гребень мерно подрагивал в такт неспешной походки. Человек шёл без оружия. Он не стал представляться.
– Македоняне! Сдавайтесь! Мы сохраним вам жизнь.
– Сегодня хороший день, – Танай мечтательно посмотрел на небо, – солнце светит, птицы поют. Кому в такой день захочется умирать?
Андроклид усмехнулся и чуть качнул сариссой в сторону врага:
– Вон, смотри, сколько дураков-то набежало.
– Вот и я о том, – Танай повысил голос, – афиняне, мы на вас зла не держим! Ошиблись, с кем не бывает, в следующий раз умнее будьте, не слушайте картавого! Сдавайтесь, и мы сохраним вам жизнь!
«Пешие друзья» грянули хохотом.
Переговорщик побагровел, повернулся и зашагал прочь. Ему вслед полетели советы, как любящим мужам ловчее становиться раком.