Кошмарная практика для кошмарной ведьмы, стр. 35

— Ну, что надо? — Мужчина не двигался.

Я поёжилась:

— Господина Жаме.

Жутковато торчать на свету, когда тебя рассматривают из тени.

— Я это. Зачем приехала? — спросил впустивший.

— Надо наедине поговорить.

В окно выглянула пожилая женщина с выпученными от ужаса или болезни глазами, вопросительно вскинула голову. Выйдя на тусклый свет, мужчина — сутуловатый, почти лысый старик — отмахнулся от неё и зашагал в глубь дворов. Сердце упало, тесня внутренности, но я направила Рыжика следом. Цок-цок-цок… Во тьме между постройками меня охватила дрожь.

«Успокойся», — произнесла беззвучно, только губами. Резко похолодало, или это от нервов?

Скрипнула дверь, и старик позвал:

— Заходи.

Внутренности сжимались, сердце билось в горле, и мутило, кругом шла голова.

Свет наполнил проём открытой двери: лампа разгоралась на столе. Дед сидел за ним. Бревенчатые стены от света и тени казались резко полосатыми. Через внутреннюю дверь просматривалась кадка с висящим на краю мятым полотенцем.

В бане. Ну что ж, неплохо.

Вздохнув, я приставила шест с погасшим фонарём к стене, перекинула ногу, секунду нелепо ожидала помощи Саги, а в следующую соскользнула, подбородок больно треснулся о седло:

— А…

«Проклятие», — потирая ушиб, я вошла в чистый предбанник, пахший развешанными по углам травами, и плотно затворила дверь. По другую сторону входа маленькое оконце прикрывала занавеска, вышитая танцующими фигурками. В целом, приятное место. И лавки вдоль стен широкие. И ещё стол. Плоскостей хватало.

Я села напротив деда: «А он справится?»

Лицо у него было рябое от веснушек, доброе… кажется. А светлые глаза хитрые, любопытные — и взглядом щупали мою грудь. То что надо. Только почему-то к горлу подступила тошнота.

— Так зачем приехала? — Взгляд плотно засел на моей груди.

Выпятив её, я шире развела полы форменного плаща, думая о Саги. Он заштопал блузу так, что шва почти невидно. Брови старика поползли вверх, он пошамкал губами. Я обречённо призналась:

— Нужна ваша мужская помощь, господин Жаме.

— Какая? — вскинулся он, явно ожидая подвоха.

Холодок пробежал по коже, но я стиснула зубы, склонила голову, скрывая выражение лица за каскадом каштаново-рыжеватых прядей, и стала расстёгивать форменный корсаж. Онемевшие пальцы слушались плохо, но я методично расстёгивала ремешок за ремешком. Когда положила корсаж на скамью и потянула плащ, старик шумно вздохнул и пролепетал:

— Ты чего это?

Замерев, я, как приговора, ожидала отказа. От гула в ушах болела голова, в глазах темнело.

— Возьмите меня, я вся ваша, — промямлила я, багровея щеками и ушами.

Дед стрелой метнулся ко мне, трясущаяся рука легла на грудь, стиснула до боли. Я с трудом удержалась на месте, даже не отклонилась.

— Не шутишь, озорница? — тревожно прошептал старик, орудуя в вырезе. — Не надо над старыми шутить.

— Не шучу, — я выгнулась под сухой жёсткой рукой, сжимавшей грудь уже под блузой. — Люблю мужчин постарше, — я подавила приступ тошноты, — очень люблю, возьмите меня, господин Жаме.

— Просто Густав, — высвободив руку из выреза, он потянул блузу вверх. — Для тебя просто Густав, озорница.

Я послушно подняла руки, позволяя её стянуть. Фиолетовая ткань с жёлтым кантом по вырезу отлетела в сторону. Старик схватил меня за плечи и полюбовался грудями:

— Хороша, — взгляд поднялся выше. — Что такая напряжённая?

— Устала очень, — я выдавила улыбку. — И боюсь, вдруг нам помешают?

Потупила взор, изображая скромность, что с горевшими щеками и ушами должно было выглядеть правдоподобно.

— Никто не помешает, не бойся, — он стиснул мои груди, взвесил на ладонях, приподнимая то одну, то другую, покачивая. — Ой, хороша девка, ой, повезло мне… Выпить хочешь?

Кивнула, хотя ни разу не пила, только, наливая в тесто, нюхала. Жаме метнулся вокруг стола, наклонился, отклячив костлявые ягодицы, и вытащил из-под лавки тёмную бутыль, накрытую глиняной чашкой. С радостным блеском в глазах поставил на угол стола. Не сводя взгляда с моих напряжённо торчавших сосков, налил полную чашку и протянул:

— За твоё здоровье, озорница.

Обхватив холодную глину ладонями, я махом плеснула жидкость в рот — дикое жжение проборонило язык и горло, вонь защипала нос. Я зашлась выворачивавшим нутро кашлем, весь мир сузился до горящего рта, обожжённого пищевода и полного лезвий желудка. Я кашляла, а Жаме прикладывал меня к столу, притискивал, торопливо оглаживал бёдра:

— Ты дыши, дыши, сейчас пройдёт. С непривычки оно да, резковато. Не подумал я, разбавить надо было.

Дышать сквозь горевшее горло было невозможно, я дёрнулась, вырвалась и кинулась в баню. Рухнув на колени у ближайшей кадки, приникла к воде. Вода тоже жгла. Отфыркиваясь, снова припадая, захлёбываясь, я наконец уняла выгорание языка и внутренностей. Вода стекала по губам, подбородку, шее. В животе поселился ёж.

В бане потемнело: Жаме стоял в дверях:

— Не пила ещё, что ли?

Мотнула резко потяжелевшей головой. Мир качнулся, изменился как-то неузнаваемо. И пока я, мокрая, ошалевшая, сидела на прохладном жёстком полу, всё становилось… не таким уж страшным. Даже, сказать по правде, немного забавным. И не стоящим беспокойства точно. Взглянув на Жаме, я решительно заявила:

— Раздевайся.

— Ох, озорница, — с улыбкой в голосе отозвался тот и, прихватив со стола лампу, вошёл в баню.

Язык немел и норовил безвольно повиснуть, но я заставила его произнести:

— Попробуешь сбежать — привяжу и… и… изнасилую.

Хмыкнув, Жаме поставил лампу у двери и попробовал уложить меня на спину, но я отрицательно покачала головой, позволив миру немного кружиться, и потянулась к его ремню.

— Погоди, сам, — оттолкнул мои руки Жаме и мгновенно справился с застёжкой и завязками.

Выправив рубашку, он снова принялся гладить и мять мои груди, но жжение внутренностей загораживало остальные ощущения. Я легла и обмерла от суеверного ужаса: вот сейчас, ещё немного и…

Лоб Жаме покрылся испариной, он быстро его отёр, глаза забегали.

— Погоди, — Жаме вышел в предбанник, забулькала жидкость, что-то звякнуло. Стукнулось о стол. — Ты там…

Снова булькнуло, и вернулся Жаме уже с чашкой. Добавил в неё воды. Приподнял меня. Холодная чашка коснулась губ, мерзкий запах вгрызался в нос. Я отрицательно качнула головой, разомкнула губы сказать «Нет», и в рот хлынула острая жидкость, а когда я сглотнула, рухнула в желудок теплом. Тепло разливалось, опутывая тело и мысли, вытапливая страх, малейшие тревоги. Всё казалось таким лёгким, таким… решаемым. Я сделала глоток, и ещё, и ещё…

— А теперь на четвереньки, — Жаме отбросил чашку и стал ставить меня на четвереньки.

Вроде у меня две руки, две ноги, и нас всего двое, а умудрялись путаться. Пару раз хихикнув, я смогла устоять, и Жаме потянул с меня штаны. Сухие тревожные руки огладили полушария ягодиц, пальцы погладили между ног — ощущения приходили будто издалека. Тень Жаме стягивала штаны, ласкала себя, быстро вскидывая локоть. Я прыснула в кулак.

Минутное дело затягивалось.

Что-то мягкое коснулось меня между ягодиц, потёрлось. Я ждала. Ждала. Жаме потёрся об меня. Ничего особенного не происходило. Чуть отодвинувшись, снова поглаживая меня между ног, Жаме дёргался.

Процедура как-то неоправданно затягивалась.

Вздохнув, я оглянулась через плечо. Разглядывая мой зад, пыхтя и багровея, Жаме отчаянно дёргал сморщенное, короче указательного пальца хозяйство.

— Сейчас-сейчас, — он заголил тёмную головку, плюнул на пальцы и обтер её. — Сейчас поднимем.

Спазм дёрнул мой левый глаз, снова и снова.

Я проклята, да? Это точно какое-то проклятие, и действует оно только на магов.

К горлу подкатила тошнота, застряла комом на полпути. Натянув штаны, я села и уставилась на вялое хозяйство Жаме. Тот уже трясся, ругался сквозь стиснутые зубы и дёргал так, словно собирался оторвать.