Кошмарная практика для кошмарной ведьмы, стр. 26

Возвращались уже в темноте, рыжий легко вышагивал, взбалтывая в моей качавшейся черепной коробке обрывки мыслей и воспоминаний, путавшихся со стрекотом насекомых и цокотом копыт.

Иногда, на краткие сладостные минуты, чудился родительский дом, любимая спальня в розово-голубых тонах и голос няни-гомункула, мелодично читавшей сказки, но его прорывал голос Матиса:

— …нет, это был хотя и закономерный, но странный союз: госпожа Полина, скажем так, была девушкой свободолюбивой, говорят, она обет безбрачия дала в храме непорочной покровительницы птиц…

Я крепче стиснула луку седла. На миг меня окружили стены родной спальни, а потом стало темно и шумно от стрекота насекомых и пения проклятых соловьёв.

— …да и любила она его, хоть и был он совсем неблагородным — охотник, фермеров сын, вот кто он был. А с другой стороны, вроде и правильно. Любовь любовью, но он десять лет как погиб, пора было род продолжать, не оставлять отца без внуков…

Голова склонялась на грудь, я честно пыталась сосредоточиться на голосе неутомимого — ради всего святого, он же должен ослабеть после атаки клеща! — Матиса, но что-то пропустила.

— …господин Мосс очень даже непрост, раньше его семья правила этими землями…

Язык связала дикая усталость, я слушала. «Цок-цок», — стучали о дорогу копыта, меня качало из стороны в сторону.

— …тогда был какой-то скандал с молодым наследником, он отказался предоставить магов Холенхайма на фронт, говорил, здесь они нужнее, а война в самом разгаре была, не до прежних заслуг, вот их и лишили графства, а уже после войны передали землю и титул оборотням — они же отличились в боях.

— Как интересно, — промямлила я, стягивая на груди плащ, но ночной холод пробирался под него…

Ну почему я не инициировалась, а? И что делать, если ситуация выйдет из-под контроля? В брешь одного из заклинаний уже поползла чёрная ржа, подождали бы немного — была бы мне практика активной борьбы. Может, Гауэйн хотел показать, как латать прорыв?

Голова упала на грудь, я позволила дрёме меня окутать. В клетке слабо билась истощённая птица с синими крыльями, в её тёмных глазах читалось осуждение, и сердце замирало, ломило от жалости, в горле застрял страшный крик: «Прости!» Вздрогнув, я открыла глаза: в сумраке мельтешила дорога, желтела грива бодро шагавшего коня.

— …да и семья эта, Перрены. Вот чего они вдруг к нам переехали? Откуда взялись? Они сами по себе странные были и, говорят, с Моссом что-то не поделили, ещё когда госпожа Полина с их старшим сыном за ручку ходила.

Впереди мерцали огоньки надвратной башни.

— Почти приехали! — блеснули в улыбке зубы Матиса.

Я старательно улыбнулась в ответ.

— Ты в порядке? — Матис так близко подвёл гнедого, что колени соприкоснулись. — Того гляди с коня упадёшь.

Спасибо, что заметил, дорогой, я уже час так болтаюсь. Не удержавшись, я широко зевнула и, потянувшись, чуть отвела рыжего:

— Хороший ты спутник. Так рассказываешь дивно, что можно всю дорогу проспать и не заметить.

У Матиса вытянулось лицо, фыркнув, он припустил гнедого. Рванувшись вперёд, рыжий опередил его на полкорпуса, но я, подскакивая в седле, уже тянула поводья:

— Тише, тише!

Рыжий крутанулся вокруг оси и, пританцовывая, двинулся к воротам. На парапет справа от надвратного фонаря опирался стражник:

— Пароль, голубки, — улыбнулся он во все зубы.

Сквозь сумрак в его взгляде мерещилось плотоядное предвкушение своей очереди со мной позабавиться.

Обломается.

— Полнолуние, — запрокинул голову Матис, его гнедой вскидывал хвост и поводил головой из стороны в сторону.

— Подозрительного ничего не видели? — лениво продолжил дежурный.

— Открывай ворота, — подбоченился Матис и шире расправил плечи.

— А раньше приехать не могли? Почему из-за ваших развлечений честные люди должны ночью по крутым лестницам бегать да с тяжёлыми замками возиться? — Он глумливо улыбался, глядя на выпятившего грудь Матиса. — Или возомнил о себе невесть что? Ты, конечно, теперь не невинный мальчик, а мужчина, но…

— Открывай! — Голос Матиса испуганно звенел.

Его со мной отправили в святой уверенности, что я его невинности лишу? Ой, ну ситуация… В груди защекотало, я пыталась сдержаться, но смех вырвался и в тишине ночи казался слишком громким и звонким.

Матис поник, ниже нахлобучил шлем.

— Короче, — я сняла с пояса жезл и уверенно пригрозила: — Если через минуту не буду в городе, всем дежурным проклятие мужского бессилия вне очереди. Контрпроклятия не знаю, так что снимать придётся в Вирбе, если найдётся спе…

Скрипнул засов, и даже не дверца открылась — вся створка ворот с гербом города поползла в подсвеченную факелом арку, послышался глухой встревоженный голос:

— Поняли, госпожа, всё поняли. Проходите. И не извольте серчать: мы по-доброму, по-свойски…

Вообще-то я пошутила. И дело не в экономии магии. За такие проделки можно штраф и принудительные работы огрести. Ребята тут, похоже, не только к ведьмовскому телу приучены, но и пуганые. Интересно, кто и за что их проклинал?

Не дожидаясь, пока я созрею, рыжий гордо вошёл в ворота. Мы вынырнули из-под арки, когда сквозь цокот послышался тревожный шёпот:

— Ты чего наделал, дурак? Не мог постараться, что ли, чтобы она в хорошем настроении была? Ничего нельзя безусому юнцу доверить.

— Да я… есть у меня усы, — пролепетал Матис, что-то шлёпнуло. — Ай!

И снова: шлёп! А потом — размеренный цокот копыт. Рыжий спешил домой. Скорее бы поесть и завалиться в постель, можно даже минуя ужин. Сзади бодрее зацокали копыта, Матис почти поравнялся со мной. Он ехал без шлема и потирал ухо.

— Отругали? — без малейшего сочувствия уточнила я.

— Ага.

— Праавильно, — улыбнулась я и привесила жезл на пояс. — На чужой каравай рот не разевай.

— Но они думают, что я сплоховал, а это нечестно. Ты мне даже возможности не дала.

Вздохнув, я рванулась дать подзатыльника, Матис отпрянул, и пальцы просвистели перед наглым носом. Паразит мелкий! Я раздражённо цокнула языком. Перепалка, смех, раздражение вперемешку с весельем чуть взбодрили меня, и я огляделась.

Белые дома будто светились в сумраке, жёлтыми искрами сверкали тут и там фонари, вытягивали тени булыжников мостовой — под копытами словно расстелили кружевное полотно. Цокот эхом бродил между зданий, звенел в ушах.

Надеюсь, Саги будет столь любезен, что накормит тёплым ужином.

«Ужин, ужин!» — наверное, так можно было перевести урчание желудка. Рыжий ускорил шаг, свернул в переулок, в другой, выехал на улицу, по которой я, кажется, не ездила, — ворота просторного дома с большим садом охранял такой амулет, что магическое излучение просматривалось без напряжения.

В седле потряхивало всё сильнее, звенела уздечка, я её слегка потянула, но конь перешёл на рысь, я крепче впилась в луку. Пусть бежит, скорее доберёмся. Вновь свернув, рыжий рванул галопом. Буйная животина!

Вдруг слева вывернули знакомые ворота, конь резко затормозил, я клюкнулась лбом в шею. Выпрямилась, тяжело дыша. Тройное цоканье за спиной приближалось. Матис остановился перед мордой рыжего. Его гнедой фыркнул, косясь на хозяина влажным глазом.

— Заглянуть не предложишь? — сбивчиво спросил Матис.

Он краснел, дышал часто-часто, и взгляд такой дикий — от надежды.

— Проваливай.

Да будь он даже магом — мучений с одним девственником хватило. Подняв брови домиком, Матис оттянул поводья, вынуждая гнедого пристроиться к рыжему боком, и интимно прошептал:

— Я буду очень стараться…

Ага, плавали, знаем. Подтолкнув рыжего, я оказалась у самых ворот — ногу больно притиснуло к створке — и торопливо постучала.

— Ну госпожа Мияна, меня же… — Набрав в лёгкие побольше воздуха, Матис трепетно выдохнул: — Засмеют.

Можно подумать, это мои проблемы. Я ведьма, я борюсь с нечистью, а не с девственностью. По крайней мере не с чужой.

— Слушай, — я снова постучала в ворота. — У вас тут что, не к кому обратиться с таким вопросом? Совсем-совсем не к кому?