Рыжая племянница лекаря, стр. 66

— Что ты собираешься делать? — мне совсем не понравилось то, как Хорвек перехватывает поудобнее свой нож.

— Я говорил тебе, что у чародеев есть заклинания, позволяющие допрашивать даже мертвых свидетелей, — ответил он, снова не удостоив меня взгляда. — И что для этих чар нужны сердце, язык и глаза. Не стоит облегчать задачу твоим недругам… Пусть хотя бы некоторое время чародейка поломает голову, что же здесь произошло…

Несколько раз мне доводилось помогать дядюшке Абсалому, когда тот штопал довольно неприглядные раны, однако сейчас я поспешно отвернулась, увидев, что нож занесен над мертвыми глазами. Действовал Хорвек быстро и сноровисто и вскоре окликнул меня:

— Теперь уходим. С наступлением ночи за нами последуют другие слуги ведьмы, и нам нужно сбить их со следа. Запах крови так быстро не выветривается.

— Но когда мы вернемся в Таммельн…

— Вскоре ведьма узнает, что в монастыре побывала рыжая Фейн, — Хорвек вытирал окровавленные руки о сухую траву. — И это случится, возможно, еще до того, как ты достигнешь Таммельна. Ты думала об этом?

Я в досаде закусила губу, признавая, что слова его не лишены смысла. Монахини действительно знали мое имя, а рыжая макушка была лучшей приметой, известной почти каждому жителю Таммельна благодаря истории с моей таинственной болезнью.

— Твоя жизнь уже не будет прежней, Фейн, — Хорвек в который раз помог мне подняться. — Тебе придется прятаться, лгать и отказаться от собственного имени. Это тяжелая жизнь. Но если ты не согласишься на нее — никакой жизни у тебя больше не будет.

— Но ведь ты мне поможешь? — жалобно спросила я, не будучи уверена в том, кого я сейчас прошу о помощи.

— Не знаю, способен ли хоть кто-нибудь тебе помочь, — ответил он, смотря на меня со странным выражением, напоминающим сожаление. — Мне подвластно не столь уж многое, ведь я всего лишь человек, как бы тебе ни хотелось верить в обратное. И времени у меня осталось мало.

Мне не понравились его слова еще больше, чем то, как ловко и быстро он вырезал языки и глаза гарпиям. Но по его спокойному и бесстрастному взгляду я уже научилась угадывать, когда задавать вопросы нет никакого смысла.

Мою рану наскоро перевязали лоскутом, оторванным от юбки, свои же порезы Хорвек оставил без внимания, отмахнувшись от моих попыток помочь. Я видела, что он торопится побыстрее уйти отсюда, да и меня все сильнее мутило при виде мертвых чудовищ. Туман почти рассеялся, и стало ясно, что мы ушли не так далеко от дороги. Вдали серебрилась небольшая рощица, за нею — другая, и, как мне показалось, за ними располагалась большая долина, тонувшая в остатках дымки. Хорвеку, наверное, приглянулся этот вид, и он произнес:

— Если там внизу есть какая-нибудь речушка, нам стоило бы перейти ее, чтобы сбить со следа тех, у кого хороший нюх…

Я вздрогнула, но не решилась спросить, о ком он говорит — мне подумалось, что если я услышу об очередных жутких существах — оборотнях или упырях — то меня покинут последние силы. Обычно я полагала, что лучше знать правду, чтобы не пугать себя домыслами, но что-то мне подсказывало: в этот раз мое воображение вряд ли сможет состязаться с действительностью.

Первые часы после ужасной встречи с гарпиями смазались в моей памяти — я даже не чувствовала боли в ноге, раз за разом переживая тот ужас, что недавно испытала. Их крики, уродство, прячущееся под прекрасной личиной, не шли у меня из головы, и в конце концов Хорвек, заметивший, что я сама не своя, окликнул меня, что-то спросив. Я была настолько взвинчена, что от звука его голоса вздрогнула как от удара, сбилась с шага, а затем принялась что-то бормотать, точно пьяная — язык заплетался, и я тут же забывала, о чем хотела сказать. Так ничего и не сумев объяснить, я разрыдалась и, если бы не помощь Хорвека, непременно упала бы на землю, потому что хотелось мне одного: долго-долго плакать, свернувшись калачиком, и прогнать из своей головы скалящихся мертвых гарпий. Но бродяга удержал меня, и я ткнулась лицом в его грудь, едва прикрытую изорванной окровавленной одеждой. Должно быть, это причинило ему боль, но он ничего не сказал, продолжал обнимать меня и вполголоса повторял, что все закончилось.

— Но я… я убила ее! — прошептала, захлебываясь от рыданий.

— Ее убил я, — сказал Хорвек, поглаживая мои волосы. — Ты порезала ей шею — совсем неглубоко, а этого недостаточно даже для того, чтобы прикончить курицу. Но гарпия убила бы тебя безо всякой жалости, забрала бы то, что нужно ее госпоже для чар, и всласть бы попировала на твоих останках — они любят человечину. Не стоит сожалеть о том, что ты пыталась ее опередить.

Однако я расплакалась еще горше, теперь уже не зная, о чем сожалею.

— Все так… так… страшно! — едва смогла промолвить я, всхлипывая и икая, но Хорвек негромко рассмеялся.

— Ты воистину самый храбрый человек из тех, кого я знаю, Фейн, если страшно тебе стало только сейчас, — сказал он. — Я бы подумал, что ты наконец-то поумнела, но… Если я сейчас спрошу, отказалась ли ты от своей изначальной цели, — что ты ответишь?

Тут же перед моими глазами встало лицо господина Огасто — бледное, измученное, но все еще прекрасное. На секунду мне показалось, что мы с ним вновь встретились на заброшенном пустыре — о, как хорошо я помнила тепло его рук! Он легко приподнял меня, чтобы усадить на коня, ведь моя нога болела почти так же, как и сейчас… Меня окатило волной жара, чудесным образом прогнавшего озноб, в котором я совсем недавно сотрясалась всем телом. Но волшебство тут же развеялось, когда я подняла взгляд — передо мной было странное, хищное лицо Хорвека, ничуть внешне не походившего на его светлость. Пустырь, где мы встретились с господином Огасто, был усеян цветами. То были жалкие сорные травы, но сейчас вокруг меня раскинулось дикое поле, давно пожухшее и выгоревшее. И руки мои были в тот раз грязны от земли, а не от черной крови чудовища…

Должно быть, мои чувства отразились на лице, поскольку Хорвек криво усмехнулся и отпустил меня, словно предугадывая мое желание отстраниться.

— Вот видишь, ты опять хочешь идти дальше, слезы высохли и страхи позабыты, — сказал он. — Не стоит терять время, день не так уж долог, а вечером по твоему следу пойдут новые охотники.

Я покраснела — моя слабость и впрямь выглядела глупо и постыдно — и торопливо зашагала вперед, стараясь не слишком сильно прихрамывать. С Хорвека сталось бы вновь взвалить меня себе на спину, но теперь, после того как я вспомнила о господине Огасто, дружба с новым знакомцем вызывала смущение, точно его светлость мог бы увидеть, как я совершенно неподобающим образом взгромоздилась на закорки к какому-то бродяге.

Боги благоволили к нам — должно быть, им претило встать на сторону злобной ведьмы, несмотря на то, что в противниках у нее значились глупейшая Фейн и бродяга Хорвек, который временами походил повадками то ли на демона, то ли на хитрого безумца. В долине и впрямь обнаружился неглубокий ручей, местами больше напоминавший канаву. Мы прошли вниз по течению, пока мои ноги не начало ломить от студеной воды и я не запросила пощады, позабыв о недавнем намерении быть стойче всех славных героев разом взятых. Выбравшись на один из берегов, я в изнеможении упала на траву. Хорвек же, словно не чувствуя ни холода, ни усталости, снял изодранную куртку, рубаху и принялся смывать подсохшую кровь, которой был покрыт едва ли не полностью. От холодной воды раны снова начали кровоточить — их было немало, и многие из них оказались довольно глубоки.

— Что же ты молчал! — я с беспокойством осматривала порезы. — Тебя нужно перевязать!

— Пустое, — тут же ответил Хорвек. — На мне все заживет как на собаке, уж поверь. Лучше побеспокойся о своей ноге.

Я поняла, что он не подпустит меня к своим ранам, и принялась копаться в своей сумке — дядюшка снабдил меня изрядным количеством лекарских припасов, но явно не мог представить, что в пути меня одолеет отнюдь не несварение желудка и не вши. Чистой ткани, годной на перевязку, нашлось совсем не много.