БЕГЛЕЦ (СИ), стр. 41

Мой слух улавливает топот мелких коготков: из дыры в стене показываются две крупные крысы, блестя глазками. Кровь учуяли.

Она тоже их видит и воет:

— Шме-е-е-ель… пожалуйста…. Я сделаю все-е-е-е, что ска-а-а-а-а-аже-е-е-ешь…

Но я уже принял решение. Беру кинжал в руку и кладу на пол в пределах досягаемости Патрисии.

— Это – моё милосердие. Металл, убивающий оборотней. Тебе было в удовольствие мучить беспомощных. Надеюсь, себя ты сможешь прирезать.

Отступаю назад, смотря ей в глаза, и только у дверей поворачиваюсь спиной.

— Сволочь!!! Будь ты проклят!!! – вопит она, слышу звон цепей, и природное чувство опасности срабатывает на автомате, заставляя отшатнуться. Плечо обжигает огнем – оставленный мной кинжал рикошетит от стены и падает у дверей камеры. Кровь бежит из пореза. Не оборачиваюсь.

— Ты сама выбрала, — переступаю через тонкое лезвие, выхожу, закрывая дверь на засов.

Вслед мне несутся брань и проклятия. Меня прокляли разными способами, но я все иду по коридору, стараясь не прислушиваться к визгам.

Под ногами множество меховых тварей спешат к неожиданной добыче. Сотни глаз мерцают в темноте. Я наступаю на некоторых, слыша протестующий писк. Самые наглые пытаются забраться по штанам, сбрасываю шерстяные комки и уже бегу к лестнице, поднимаюсь наверх. Слышу позади себя ужасный нечеловеческий вой обреченного животного.

Оказавшись снаружи, закрываю крышку люка и падаю в траву. Как мерзко на душе, пустота и темнота. Все кончено, но я заглянул в бездну, а она глянула в ответ, оставив на мне свой след. До меня все еще доносились приглушенные крики.

Почему я не мог просто убить эту суку? Не мог… Я хотел её мучений и страданий. Тогда в чем проблема? Ты постарался на славу. Муторно, как… противно… сам себе противен. Я всегда старался поступать справедливо. Не знаю… Лежу так целую вечность, пока крики не стихают совсем. Встаю с трудом, пошатываясь добредаю до машины. Еду на автомате. Скоро рассвет. Когда подъезжаю к дому, начинает болеть рука.

Мар выбегает навстречу с глазами, полными тревоги, в которых тону. Любовь моя. Все плывет перед глазами, падаю в его объятия, вдыхаю знакомый запах, слышу свое имя …

Мар

Я затащил тигра домой и сгрузил на диван. Откуда у него свежие раны, которые не затягиваются? Притащил аптечку и перевязал, остановив кровотечение, потом выпутал его из окровавленных лохмотьев и стал стирать засохшую кровь с кожи. Успел только провести по лицу влажной тряпицей, как он очнулся. Синие глаза поглядели устало.

— Она мертва, Мар, — у него измученный голос.

Я вздрогнул от этих слов, боясь поверить, что кошмар моей жизни закончен. Вглядываюсь в любимое лицо, замечая морщинки около глаз и непривычные складки около рта. То, что он сделал для меня, стоило немалых душевных сил. Чувствую себя скотиной, переспрашивая:

— Точно?

— Точно.

Вздыхаю тяжело и обнимаю его крепко, прижимаясь к груди, слышу мерный стук сердца.

— Спасибо.

— Разве за такое благодарят? – спрашивает глухо.

— Благодарят, Шмель. Я свободен теперь. Понимаешь? Окончательно и бесповоротно СВОБОДЕН! — прокричал я и поцеловал его неистово и жадно. – Спасибо, спасибо, спасибо тебе, — шепчу в мягкие губы.

Он, наконец, обнимает в ответ, расслабляется, напряжение уходит из сильного тела.

— Пошли в душ, Саша, я тебя вымою, а потом в постель. Попозже к доку заглянем, и он польет тебя зельем для заживления. Эти раны ведь сами не заживут, я прав?

— Ага.

Потом я смываю с него кровь и усталость, благодарно целую куда придется, он покорно стоит под струями воды, подставляясь под мыльные ладони. Я больной, наверное, раз радуюсь смерти матери, но это так, угрозы больше нет, можно просто жить. Он вымотан до предела, нежный мой тигр. Засыпаем мгновенно, как только падаем в кровать в обнимку. В это утро нам не снятся сны.

Я проснулся первым, лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию Шмеля у себя над головой. Любимый спит еще. Думаю, что сказать, как извиниться за малодушие и страх, за то, что отпустил одного вчера, свалил самое сложное на его плечи.

Поворачиваюсь осторожно, вжимаюсь лицом в оливковую кожу груди, втягивая неповторимый запах. Темный сосок совсем рядом, тянусь языком, облизываю горошину, от ласки плоть твердеет, дыхание любимого меняется. Проснулся. Вылизываю пряную кожу, глажу ладонями упругий живот, спускаюсь к бедрам, потом выше, пальцами пробегаюсь по пояснице, слышу рваный вздох и, усилив нажим, добираюсь до лопаток. Меня стиснули сильными руками, впились в мои губы ласковым поцелуем, все растворилось в неге прикосновений и в ласке языка и теплых губ. Становится все неважно, только одуряющие ласки, пьем дыхание друг друга, тремся обнаженной кожей, распаляя огненную страсть. Его повязки не дают мне забыться, вина накатывает с новой силой. Ловлю взгляд синих глаз, уже подернутых туманной дымкой желания.

— Прости, Саша, — глаза в глаза. В твоих – я вижу все невысказанные чувства и желания, надеюсь, в моих – ты прочитаешь не меньше.

— Молчи, Мар. Я все понимаю, — шепот прямо в губы, поцелуй глубокий заглушает всхлип, заставляет прикрыть глаза влажными ресницами.

Вот так, слова нам не нужны. Его руки настойчиво переворачивают меня на живот, утыкаюсь лицом в матрас, комкая простынь, горячие губы не упускают ни один сантиметр моей кожи на спине. Влажная дорожка по позвоночнику, и мои откровенные стоны оглашают комнату, когда язык заныривает в ложбинку между ягодицами. Я дергаюсь, протестующее мычу, но горячие ладони держат бедра, не давая отстраниться. Меня вылизывают долго, проникая языком внутрь, не обращая внимания на попытки отстраниться и мольбы. Я сам уже не знаю, о чем прошу, бессвязно бормоча, отчаянно краснея и закусывая губы в попытке не кричать от острого наслаждения. Ноющий член трется о простынь, а я уже не могу-у-у-у…

— Шме-е-ель… садист проклятый… трахни меня уже!

Он как будто ожидал этой просьбы, накрывает своим сильным телом, проникает в меня одним стремительным движением, я задыхаюсь от чувств и желаний, хочу его движений… хочу его. Шмель накрывает ладонями мои руки по очереди, сплетая пальцы, распиная меня на кровати, удерживая свой вес надо мной, я чувствую лишь его бедра и член внутри. Нетерпеливо ерзаю.

— Ма-а-а-арррр… не двигайся, — хрипло мурлычет рыжий и начинает методично вбивать меня в кровать.

Мне только и остается в бессилии мотать головой по скомканной простыне, жалобно скулить, принимая его в себя. Он каждым движением достает до желанной точки внутри, посылая дрожь по всему телу, жаркую волну по коже. НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО… Приятно…

Прижимается ближе, ложится сверху, так что я чувствую его всей спиной. Мы оба мокрые от пота. Движения только бедрами, глубоко, до конца, горячие дыхание в затылок. Саша, я умру сейчас от наслаждения! От того, как остро чувствую тебя! От нашего общего сумасшествия… Я вскрикнул, заметался под ним, увлажняя истерзанную простынь своим семенем. Жаркий поцелуй в шею, несколько яростных движений. Шмель кончает в меня, громко рыкнув. Лежим так, распластавшись, тяжело дыша. Мои ладони все еще в его руках.

— Доброе утро, — говорит синеглазый, щекоча дыханием висок.

Я начинаю смеяться в голос.

— Какое утро, Шмель? День на дворе. Часа два пополудни, если не больше.

— Нафиг… когда проснулись, тогда и утро.

Жизнь продолжается.

Через два часа позвонил Сайдо, пригласил в клуб, к тому времени мы успели побывать в больнице, Тигр испытал адское зелье на себе, зато раны затянулись моментом.

Сейчас мы сидим в кабинете главы, уплетаем заказанную по телефону пиццу и неторопливо переговариваемся. Дик непривычно молчаливый, сидит справа от индейца на диване, задумчиво теребя пальцами волосы. Шмель в кресле, а я примостился на ковре у его ног.

— Сайдо, сколько тебе лет? – вылезаю я с интересующим меня вопросом. Дик замирает, Шмель перестает жевать, а индеец от моей наглости поперхнулся куском. Бармен участливо хлопает его по спине, а в карих глазах смешинки, видимо, ему на этот вопрос так и не дали ответа.