Дикое племя, стр. 7

– Мои сыновья помогали мне построить его, – тихо сказала она. – Я сказала им, что мне нужно отдельное место, где я без помех могла бы заниматься своими лекарствами. И все, кроме одного, пришли мне помогать. Тот, который не пришел, был самым старшим сыном из оставшихся в живых. Он хотел, чтобы я жила вместе с ним. И был очень удивлен, когда я не согласилась. Он очень богат и самонадеян и всегда слушает только себя, даже если говорит при этом сущий вздор, как это частенько бывает. Он ничего не знал и не понимал в том, что касается меня, так что я показала ему лишь малую часть того, что показывала тебе. Только самую малость. И это заткнуло ему рот.

– Так и должно быть, – рассмеялся Доро.

– Сейчас он очень старый человек. Я думаю, что он единственный из моих сыновей, кто не заметит моего отсутствия. Он даже будет рад, когда узнает, что я исчезла. Точно так же будут довольны и многие мои люди, несмотря на то, что я сделала их богатыми. Немногие из ныне живущих достаточно стары, чтобы помнить все мои превращения из женщины в леопарда, а затем в питона. Они сохранили только легенды и страх.

Она подхватила пару бататов и сунула их в свою корзину, затем взяла еще несколько и кинула своим козам Те в первый момент бросились испуганно в сторону от них, а потом подошли и принялись есть.

– Они еще никогда так хорошо не ели, – сказала она и рассмеялась. После этого, сделавшись чуть серьезней, она прошла в небольшой чулан, где глиняные фигурки образовывали нечто вроде священного алтаря.

– Это здесь для того, чтобы можно было показать моим людям, – сказала она Доро. – Эти и те, другие, там внутри. – Она махнула рукой в сторону дома.

– Но там я ничего не видел.

Казалось, что глаза ее смеются, несмотря на мрачное выражение лица.

– Да ты почти сидел на них.

Вздрогнув, он начал вспоминать. Обычно он не стремился походя нарушать религиозные пристрастия людей. Впрочем, у Энинву он не заметил особой религиозности. Но сама мысль о том, что он чуть ли не сидел на священных реликвиях, даже не опознав их… это его обеспокоило.

– Ты имеешь в виду те глиняные чурбаны, стоявшие в углу?

– Те самые, – просто ответила она. – Они остались еще от моей матери.

Символы родовых духов. Теперь он кое-что припомнил и покачал головой.

– Я становлюсь очень небрежным, – сказал он по-английски.

– Что ты сказал?

– Что мне очень жаль. Я слишком долго жил вдали от твоего народа.

– Это не имеет большого значения. Как я уже сказала, эти вещи находятся здесь только для того, чтобы их видели другие. Я должна всегда чуть-чуть лгать, даже здесь.

– Больше этого не будет, – сказал он.

– Весь этот город будет думать, что я наконец умерла, – сказала она, не сводя глаз с фигурок. – Возможно, они устроят здесь священное место и дадут ему мое имя. В других городах частенько поступают подобным образом. А по ночам, когда они будут видеть тени и слышать удары веток, сгибающихся под ветром, они смогут рассказывать друг другу, что им привиделся мой дух.

– Да, пожалуй. Священное место, посещаемое духами, будет пугать их гораздо меньше, чем живая женщина. Во всяком случае, мне так кажется, – сказал Доро.

Без малейшей улыбки Энинву провела его через проход в стене, и они начали длинный путь по раскинувшемуся среди высоких деревьев лабиринту тропинок, таких узких, что идти по ним можно было только друг за другом. Энинву несла свою корзину на голове, а мачете, убранное в ножны, было подвешено у нее на боку. Они шли босиком, и их голые ноги не издавали почти ни звука, во всяком случае такого, который помешал бы обостренному слуху Энинву. Несколько раз, когда они двигались в быстром темпе, который задавала она сама, ей приходилось сворачивать в сторону и бесшумно прятаться в кусты. В таких случаях Доро с не меньшим проворством следовал за ней, и каждый раз едва ли не перед самым носом проходивших мимо людей. Чаще всего это были женщины и дети, несшие на головах кувшины с водой или дрова для растопки. Но попадались и мужчины с мотыгами в руках, вооруженные мачете. Все было так, как и говорила Энинву. Они были в самом центре ее родного поселения, которое со всех сторон окружали другие деревни. Тем не менее ни один европеец не смог бы понять, где именно он находится в данный момент, поскольку вокруг довольно долгое время не было даже намека на жилье. Но на пути сюда Доро натыкался на деревни и на большие дома, стоявшие друг за другом и окруженные многочисленными постройками. Он либо обходил их стороной, либо самоуверенно проходил мимо, делая вид, что занят совершенно легальным делом. К счастью, никто не попытался его остановить. Зачастую люди не решались останавливать человека, который казался им очень важным и обремененным делами. Однако они без всяких колебаний задерживали чужеземцев, которые прятались от посторонних глаз или которые появлялись здесь для того, чтобы шпионить. Все время, пока Доро следовал за Энинву, его не покидала тревога, что его тело могло принадлежать одному из ее родственников, живших неподалеку. Это могло вовлечь и ее и его в большую беду. Он испытал настоящее облегчение, услышав, что они миновали территорию, где жили ее люди.

Энинву повела его хорошо знакомыми ей тропинками – по земле, которая была ей известна благодаря тому, что либо она сама здесь уже когда-то жила, либо здесь теперь жили ее дочери. В какой-то момент во время их путешествия она рассказала ему об одной из дочерей, которая вышла замуж за красивого, сильного, но ленивого молодого человека, а потом сбежала от него к менее представительному мужчине, но достаточно честолюбивому. Он слушал ее некоторое время, а затем спросил:

– А сколько твоих детей дожили до зрелого возраста, Энинву?

– Все до единого, – с чувством гордости ответила она. – Все они были сильными и здоровыми, и у них не было никаких природных недостатков.

К детям с природными недостатками относились близнецы, а также дети, родившиеся ногами вперед, родившиеся с зубами или с другими отклонениями. Такие дети обычно выбрасывались. Доро сталкивался с подобными обычаями и у самых лучших своих производителей – по той или иной причине они убивали младенцев.

– У тебя было сорок семь детей, – сказал он с недоверием, – и все из них выжили и были вполне совершенными людьми?

– По крайней мере, совершенными телом. Все они выжили.

– Наверняка это дети моих людей! Вполне возможно, некоторые из них или их потомки в конце концов присоединятся к нам.

Энинву остановилась так неожиданно, что он едва не налетел на нее.

– Ты не должен трогать моих детей, – тихо сказала она.

Он взглянул на нее сверху вниз – она все еще не решалась стать выше ростом, хотя и говорила ему, что может это сделать, – и попытался сдержать неожиданно подступившее раздражение. Она пыталась разговаривать с ним так, будто он был одним из ее детей. Она все еще не осознала его силы!

– Я здесь, – сказала она все тем же тихим голосом. – И ты уже имеешь меня.

– Действительно?

– Столько, сколько мог бы любой другой мужчина.

Эти слова остановили его. Ее голос не изменился, но он сразу понял, что именно она не сказала ему: она не признавала того, что стала его собственностью. Она заявила, что он может рассчитывать только на какую-то очень маленькую часть ее, которую она предоставляла своим мужчинам. Она не привыкла к мужчинам, которые требовали большего. Хотя она и вышла из общества, где жены в буквальном смысле принадлежали своим мужьям, она обладала слишком большой силой. Эта сила сделала ее независимой, приучила быть всегда самой собой. Она все еще не поняла, что потеряла эту независимость, когда ушла от своих людей вместе с ним.

– Идем, идем, – настаивал он.

Но она не двинулась с места.

– Ты должен что-то ответить мне, – сказала она.

Он только вздохнул.

– Твои дети будут в безопасности, Энинву, – сказал он. Возможно, он так думал лишь в этот момент.

Она повернулась и пошла вперед. Доро следовал за ней, раздумывая о самом лучшем, что может сделать для нее – наградить ее новым ребенком, и как можно скорее. Тогда ее независимость исчезнет без всякой борьбы. Она будет делать все, о чем он попросит, только бы сохранить своего ребенка. Она представляет слишком большую ценность, чтобы быть просто убитой. А если он сумеет похитить кого-нибудь из ее потомков, то она, без сомнения, может вынудить его расправиться с ней. Но если она будет изолирована в Америке, да еще с младенцем, о котором надо постоянно заботиться, ей придется научиться покорности.