Праведная бедность: Полная биография одного финна (с иллюстрациями), стр. 41

Вот показалась куча песка, выбранного из могилы. «Стой!» Передние останавливаются сразу, задние делают еще несколько шагов. Все стоят неподвижно, слышно дыхание людей, кто-то опустился на четвереньки, но никто не произносит ни слова. Круг в сознании Юхи исчез, его страшно тянет лечь на землю, но он продолжает стоять. На душе у него теперь так, как было однажды, когда он болел и уже принял причастие. Да и разве он только что не причастился? Он совершенно отчетливо помнит, как он стоял в углу сарая на Пайтуле, в счастливом прошлом, но все, что произошло с того момента по сегодняшний день, начисто выпало из памяти. Правда и кривда, виновность и невиновность — все это крайне далекие вопросы для данной ситуации, при данном состоянии ума. В этот момент им нет доступа даже в самый темный уголок сознания. Какое платье было на Хильту в тот день, когда она покидала дом, осиянная солнечным светом? Такое-то было платье, такие-то башмаки…

Юхины чувства констатируют происходящее. Ни слова не говоря, толстяка вывели из задних рядов, приказали ему раздеться и разуться, что он сейчас и делает. Потом он подходит к могиле, чуть осыпается под ногами песок. Зловещее безмолвие… Щелк-щелк — клац! Долгая-долгая тишина, в продолжение которой перехватывающее дух ощущение чего-то противоестественного достигает предела. Выстрел — как огромное облегчение. После того как прошел первый, все пойдет легче.

Вот и второму приказывают раздеться, подойти к могиле — и так далее. Выстрелы гремят, тщетно пытаясь возмутить сломленные души. Как видно, в этой партии нет героев. Женщины издают какие-то дрожащие звуки, но это не плач; вероятно, таков первобытный визг самки, которую разлучают с детенышем. Тщетные мольбы о пощаде, коленопреклоненья — все это уже было в месте заключения.

Вышло так, что наш старый, несимпатичный Юха остался последним. Он еще настолько сохранил способность соображать, что отдает себе в этом отчет и в нем даже рождаются какие-то смутные мысли. И еще он совершенно твердо убежден в том, что недавно принял причастие, он без конца бормочет себе под нос: «Господи Иисусе, прими мою душу». Он несколько колеблется снимать штаны, ибо подштанники у него совсем драные (где уж было такому раззяве раздобыться новыми из гвардейских запасов), да к тому же, в силу обстоятельств, немного… Но он все же расстегивает ремень и сбрасывает штаны. «Господи Иисусе, прими мою душу. Господи Иисусе, прими мою душу».

На дне могилы уже натекла большая лужа теплой крови, когда Юха ступает туда в шерстяных носках. Какая-то сладостная истома заставляет его лечь поверх груды трупов. Края могилы отчетливо вырисовываются на светящемся куполе неба. Сладостная истома сменяется леденящим ознобом. Снизу в затылок упирается чей-то кулак.

На какое-то мгновенье Юха забыл, что, собственно, его ожидает, но вот слышится голос егеря, приказывающий ему встать. В напряженные моменты люди машинально повинуются отданному приказу, — Юха неловко поднимается и, придерживая руками злосчастные подштанники, без какой-либо «последней мысли» повергается в смерть, которая над всеми властна, для всех одна.

Его страдания, — в невидимых счетных книгах они, несомненно, зачтутся в пользу народа, о совокупном существовании которого он понятия не имел, — его страдания были более долгими и глубокими, чем у многих, а быть может, и у любого из тех, чьим страданиям сейчас ведется счет.

Где-то там вдалеке егерь уже уходит с кладбища вместе со своими людьми. Жизненный путь Иохана Абрахама пришел к своему естественному концу, не хватает лишь обычного заключительного слова. Но тут трудно измыслить что-либо внушительное, ибо смерть старого Юхи пришлась на ту пору, когда буря во всю силу бушевала над Финляндией, а все остальное человечество страстно пыталось отгадать, в чем оно, это счастье, которое оно, человечество, так трудно ищет. Какому-нибудь ясновидцу, быть может, и удалось бы что-нибудь подсмотреть, если бы в ту темную ночь он прокрался на кладбище, спустился к трупам в могилу и прислушался к тишине вокруг. Страх вовсе не обязательно был бы его сильнейшим ощущением. В воздухе и в деревьях на кладбище уже чувствуется весна, она снова обещает пение птиц и аромат цветов, а подрастающим детям человеческим — полные радости дни. Все ближе и ближе подбираются они к этому счастью, имя которого тщетно пытались угадать из века в век. Сегодня они еще полагают, что плотские, телесные нужды человека, общественное и тому подобное теснее всего увязывается с понятием этого счастья. Но хоть мы еще и смотрим на вещи столь примитивно, время свое возьмет. Мы уже пришли к тому, что немало людей на какое-то мгновенье испытывают счастье в свой смертный час; именно потому, что мы чувствуем это, мы так одинаково воспринимаем настроение ночного кладбища. И несомненно, что когда-нибудь на веку человечества счастье придет и в царство живых.