Кладбище забытых талантов, стр. 75

Она осматривала пасть, шерстку и живот обездвиженного котлунга. И тогда я вырвался из пещеры и, как учил отец, помчался на девушку со спины и вцепился ей в руку. Получить палкой по голове было больно, пришлось ослабить челюсти и убегать. Рыжеволосая тут же принялась наносить что-то на место укуса и обтянула его тряпкой. Несмотря на лицо, гневное от боли, которой, впрочем, ей не удалось узнать в полной мере из-за моего возраста, она не убила меня, как и не убила мою мать. Наоборот, братья мои, зажавшиеся в дальний угол пещеры, удивились, когда девушка, снова посыпав мою мать песком, внесла ее на руках, словно котенка, хотя пушистое тело едва умещалось на тонких ее руках.

Ближе к вечеру в пещеру зашел отец, таща зубами оленью тушу. Каково было его недоумение, когда он увидел, что человек играется с его детенышами, словно с ручными зверьками, отчего мои братья, попривыкнув к девушке, облепили ее всю и мурчали во все дышла. Матерый котлунг не пожелал мириться с этим, увидев лежавшую в мертвой позе свою самку, но та учуяла запах и оживилась, а девять пушистых комков ринулись встречать главу семейства. Я все же остался возле девушки.

Отец успокоил свой нрав. Мы стали поедать оленя в другом углу пещеры, а девушка уставилась на нас и собиралась уходить. Я откусил немного мяса с ноги и принес ей. Она приняла и удалилась из пещеры, вернулась только через половину часа, когда все были сыты и добры. Пещеру наполнил необычный запах, какой доносился от костров людей. Это было паленое мясо. Никто к рыжеволосой не подходил, поскольку все боялись гнева отца, да и она не смелела враждовать со взрослым котлунгом, поглядывая на косые взгляды в свою сторону. На собрании семьи велось обсуждение этой девицы, и на возгласы детенышей, молящие оставить человека в пещере, отец лишь отвечал лапой или укусом в шею.

Тем временем я один держался рядом с ней, несмотря на рычание отца, которое вскоре успокоилось. Девушка поедала мясо и, видя, что я наблюдаю за ней, отломила мне кусок. От запаха пасть была полна слюней, но на вкус мясо мне не понравилось, хотя я гордо принял его и проглотил. Пока все обсуждали незваного гостя, проблема решилась сама: он ушел.

На следующий день почти в то же время человеческая самка явилась снова. Целый день она сбивала деревья блестящей на конце палкой и делала это необычайно быстро, наверное, снова используя свой песок, перетаскивала их так же легко, как и мою мать вчера. Складывала она их над нашей пещерой! Все семейство было в ужасе, особенно мать, не знавшая, что делать во время отсутствия ее самца. Что же делала там эта странная девица? Деревья она ставила друг на друга, даже когда высота их стала больше, чем ее рост. Тогда я не знал, что это называется дом, но догадывался: пещера.

Несколько дней я вместе с братьями успокаивал отца и мать, которые полагали, что своими действиями она раскроет нас или, чего хуже, приведет больше людей. Я помогал ей строить жилище: наносил, как мог, земли и подсушенной на солнце травы, развлекал ее, прыгая сверху с построенных ею маленьких деревянных домиков, называемых шкафами и тумбами, и к концу каждого дня приносил кусок мяса, видя, что она ни разу не принимала пищу. Она терпела меня, и с каждым взглядом на нее мне казалось, что я привязываюсь к ней. Я меньше времени стал проводить с братьями, а больше наблюдать за ее трудом.

И спустя долгую для моей семьи неделю, когда дом был построен, девушка взяла меня на руки и отвела на сотню шагов от пещеры. Мы перешли через какой-то барьер, я это почувствовал, и позади не было наших жилищ. Но вот она пошла обратно — и появились. Я сразу понял, что девушка обезопасила таким образом не только себя, но и нас всех. Отец и мать не поверили, но, убедившись, стали терпимее относиться к шумам сверху, которые прекратились только неделю спустя. Теперь над нашей пещерой возвышался достроенный дом.

Целый месяц я ходил за рыжеволосой собирать травы, которые она вскоре расставляла по тем самым деревянным домикам. Я лежал с ней на кровати и охранял ее сон — настолько она мне доверяла. Временами она приносила домой связанных животных, живых, то раненых, то больных, от которых исходил недобрый запах хвори. Через время она отпускала их, говоря, что их время еще не пришло. Порой мне казалось, что отец приносил вылеченного ею оленя, и меня посещали такие мысли, после которых мясо не лезло в горло.

Наконец девушка прочитала где-нибудь или узнала от кого-нибудь, что котлунги понимают человеческую речь, и принялась часто разговаривать со мной. Назвалась она Анной и так смешно говорила это «Ан-на», что мне хотелось кататься по полу от веселья. У котлунгов не водилось имен. Мы звали друг друга особым звуком, который у каждого зверя свой, и человек уж точно его не различит. Тогда она назвала меня. Думала долго, понимая, что дает имя не глупой корове, которая и вовсе не услышит ее. Уголек, Чарныш, Тямный, Мырак — каких только нелепостей я от нее не слышал. Но одно все-таки понравилось — Хэйрон. Это из какой-то книги, как я догадался. Оно было созвучно и даже своим шипением я мог примерно произнести его.

Почему-то, раз я смышленый по человеческим меркам зверь, Анна взяла с себя слово — так люди называют долг, как, например, оберегать потомство — обучить меня человеческому языку. Эта затея не понравилась ни мне, ни моим матери и отцу, когда я сказал им несколько человеческих слов, ведь учиться речи недруга, значит, примкнуть к нему. Но она не была врагом, и я примкнул к ней задолго до обучения, возможно, с первого дня, когда я поделился с ней куском мяса, а она — со мной.

Тогда она и дала мне эти деревянные воздушные листы и черную жидкость внутри стеклянной формы с птичьим пером. Она показала, как люди пишут, проговаривала в слух самые разные слова. Для того, чтобы держать перо в руке и макать его в вязкую жидкость, нужно было принять двуногий облик. Сначала она показала мне большой лист, на котором