Вкус жизни, стр. 341
– Пушкин, кажется, сказал: «Ты сам себе свой высший суд», – подсказала Жанна.
– Помню, написала я пространный рассказ о том, как отчим приставал к падчерице. (Ах, как долго живут в сердце тяжелые детские впечатления, чтобы когда-то наконец-то выплеснуться на бумагу!) Честный, жесткий рассказ получился. Но что-то все время беспокоило, тревожило, раздражало меня в нем. Я чувствовала дискомфорт до тех пор, пока не вычеркнула его из своей рукописи. И только много позже поняла, что была права. Не надо детям про это… Мне хочется, чтобы дети, читая мои книги, смотрели на жизнь разумно и позитивно.
– Как бы там ни было, должна отметить: пишешь ты, Рита, весьма прилично. Рифмоплетство у тебя в крови. Долго не оставляла меня твоя книга. Честно скажу: начиная читать, я не была открыта для ее эмоционального восприятия, боялась неуютных, тягостных впечатлений, – созналась Инна. – …Ты стихами избавляешься от безум-
ной тоски?
Она пристально взглянула в глаза Рите.
– Только отчасти. Пишу и как бы отпускаю некоторые свои проблемы… Знаешь, я не осознавала себя состоявшейся личностью, пока не стала писать, – расслабившись от неожидаемой похвалы, доверительно сказала Рита. – Теперь вот писательство считаю одной из главных страниц своей жизни. Я много лет так или иначе шла к этому… А на работе скрывала, что пишу, пока не стала членом Союза писателей. Предвидела недоуменные возгласы коллег: «Она еще и пишет?!» Я не считаю себя талантливой, но у меня свой почерк, своя манера письма… Я благодарю судьбу за то, что у меня есть дети, внуки, за то, что могу писать, и еще за то, что еще живу.
– …Не поняла: твое писательство – это бегство от себя? – спросила Лиля.
– Нет, оно – путешествие внутрь себя. Писатель, как правило, интегрирован в свой собственный внутренний мир. Когда писала первую книгу прозы, я была одновременно ребенком и взрослым… Нет, в большей степени ребенком. Я думала и чувствовала, как ребенок, мысленно росла вместе с ним.
– Возвращаешься если не в детский возраст, то в свою чистоту и, если хотите, в детскую мудрость, – по-своему объяснила этот феномен Алла.
– Изучаешь себя, собственные глубины? – искренне удивилась Жанна.
– Да. И узнаю много нового или давно забытого, – улыбнулась Рита.
– Ты годами вынашиваешь идеи, долго внутри себя ищешь и выстраиваешь сюжеты? Одолевают муки творческого бесплодия? Да?
– Нет, сюжеты возникают как вспышки. Их у меня за глаза хватает. И картинки к сюжетам являются неожиданно, будто из ничего, из неоткуда. Труднее всего найти точное выражение мыслей и чувств. Говорят, у композиторов всегда в голове звучит музыка, а у меня всегда бегут строчки, даже ночью, – объяснила Рита.
И Алла поделилась:
– Рядом со мной не случилось человека, сумевшего оценить мои первые опусы, но во мне в один день вдруг что-то произошло, и я сразу почувствовала, как надо писать, что я из себя должна вынести, оставаясь самой собой. Будто прорвало плотину копившихся страстей. У меня не было намерений становиться писателем, их родили обстоятельства. Сначала сомневалась, потом смотрю, прорисовывается что-то удобоваримое… С тех пор и открываю душу бумаге. Я пишу, потому что внутри меня не помещается лавина слов и мыслей, я переполнена ими, и кажется, если не писать, голова взорвется. Удивляюсь таинственной работе лаборатории мозга… Иногда мне кажется, что я уже обрела свою интонацию, но все равно сомневаюсь. Хотелось бы еще испытать удовольствие в оттачивании писательского мастерства. А то я в силу привычки часто подхожу к своим текстам как к научным статьям, в которых выверяю каждую фразу, просеивая слова сквозь густое сито размышлений и возражений, будто в них каждое слово – на вес золота. Боюсь, что за четкостью я теряю красочность и легкость изложения.
В своих литературных пробах я чувствую себя свободно, раскованно. Я будто пою, а не делаю очередной доклад на научной конференции. Моя душа словно наполняется весной. Вдохновение во мне может быть вызвано чьей-то случайно оброненной фразой, маленькой сценкой, подсмотренной на улице. Есть люди, которые будто подключают меня к дополнительному источнику питания. Да мало ли еще что происходит совершенно непредсказуемое. Я ловлю такие мгновения и, пока мысли еще свежи в памяти, не стерлись, не размылись, записываю их, осмысливаю, истолковываю. Если сразу не занесу их в компьютер, считай, они уже утеряны навсегда. Так ярко потом уже не удается воспроизвести.
– Такие мгновения можно назвать озарением?
– Не знаю, – сказала Алла просто. – Сама удивляюсь: откуда что берется в голове? Из каких глубин подсознания являются неожиданные строчки? Я же никогда всерьез не интересовалась литературой и не задумывалась, что особый строй слов может трогать душу… Может, оттуда?.. – И вверх показала.
– Высшие силы водят твоей рукой? – засмеялась Инна.
Но никто ее смех не поддержал.
– Понимаю, не каждый, у кого есть ручка и желание писать – Лев Толстой, – пробурчала Инна.
– Можно подумать, здесь кто-то претендует на его лавры…
– …Честно говоря, начиная писать первую книгу, я не представляла, во что она выльется. Собственно, сначала это был большой рассказ, и вдруг – случился роман. Писала, как диктовало мне сердце. Этот процесс необъясним. Одно за другое цеплялось… А теперь критики разбирают эту книгу по косточкам, изучают, обсуждают, цитируют. По радио вещают. Кто-то ищет в ней новую эстетику, кто-то открытия для психологов и педагогов, кто-то – черты современного реализма. Один пишет, что «внутренняя динамика при внешне спокойном повествовании не отпускает читателей». Но это же не детектив, чтобы на каждой странице выискивать взрывоопасные моменты. «…Присутствует социальная составляющая». Можно подумать, я о ней только и думала. То ли хвалят, то ли ругают. А все очень просто – правда жизни подчас бывает куда страшнее вымысла, – сказала Рита. – Зря я обкрадывала себя, часами колдуя у плиты, устраивая ежедневные стирки, «вылизывание» квартиры в угоду привередливому мужу. Можно было относиться к быту много проще. А теперь