Вкус жизни, стр. 318
Одно меня смущает. Есть у меня подруга, она замужем за инженером-мусульманином. Вот о какой семье я мечтала! Уважение, такт, обожание. Получается, их аллах не помешал ему создать прекрасную семью. От уровня внутренней культуры человека зависит его поведение. А может, ее муж сумел войти в зону, в которую редко кто входит, и познал тайну Творца? Каковы пределы человеческих возможностей, никому не дано знать…
– Успокойся. Ну надо же, молнии из глаз вылетают! С кем жаждешь сатисфакции? Занесло тебя. Не лезла бы ты в чужой огород со своей мотыгой. Опять винегрет в голове. «Разговорчики в пользу бедных». Помнишь эту нашу присказку? Популистские манки. Если бы такое было возможно… Сказок начиталась. В мире, как в космическом корабле или в подлодке, надо уживаться со всеми. И культура человека – ты права – играет в этом не последнюю роль.
– Сама понимаю… Для меня главным нравственным авторитетом остается Бог как Высший Разум. Моя религия – делать добро от чистого сердца. А то, что запрещает Церковь, я и сама себе запрещаю. Я толстовцем была с детства, даже тогда, когда еще не читала великого классика, наверное, потому, что судьбе было угодно много раз бить меня в самое сердце. Такая вот безнадега… И в религии я защиты не нашла. А ведь пыталась.
Гнев улегся, и Аня заговорила спокойнее:
– Помню, как в студенческие годы захотела я посмотреть убранство церкви, но меня в спортивном костюме и с непокрытой головой не пустили. «При чем здесь современная женская одежда? Тогда и мужчин не пускайте, пока они не нарядятся в длиннополое рубище, в котором Христос ходил по земле, – возмутилась я. – Церковные каноны придумали люди, а не Христос. Если человек беден, он может прийти в церковь, обернувшись чистой простыней. Не важно, в чем ты пришел, важно, с какими мыслями явился. Грабителя, прячущего под приличной одеждой нож, вы пускаете, а меня с добрыми помыслами оставляете за порогом. А вдруг я, увидев прекрасные творения человеческого гения, стану чище, вдохновеннее, задумаюсь о своем предназначении, захочу служить чему-то более высокому?
У меня помимо брюк и этого свитера по бедности нет другой одежды, так что же, мне заказан вход в церковь? Не должна форма одежды препятствовать желанию человека познать что-то новое. Я же не голой явилась… Конечно, одежда должна, по возможности, соответствовать месту пребывания и тем самым выражать уважение к людям, а в данном случае – к месту поклонения Христу или Всевышнему. Слава Богу, в театр пускают в брюках. Там, наверное, меньше косности или люди умнее. Когда-то христианские традиции запрещали вскрытие тела. И к чему это могло бы привести?..» Я понимала, что начинаю грубить и что мне нужно остановиться.
Монашки были удивлены и озадачены моими горячими, искренними словами. Они растерялись. Они привыкли верить и бездумно исполнять. Одни обступили меня и стали вразумлять, другие негодующе покрикивали. Обстановка накалялась. Я уже собралась отступить перед пожилыми людьми – была воспитана в уважении к старшим, – и вдруг подошла ко мне самая старая из них, с тихим праведным лицом, молча обернула мои бедра куском черной материи, покрыла голову чистой белой тряпицей и впустила под таинственные сумрачные своды. Я благодарно взглянула на мудрую старушку и вступила в святая святых… В церкви я была одна. Глухо отражали каменные своды мои осторожные шаги, сначала даже мороз по коже пробегал…
Нет, я рассматривала иконы и картины как шедевры искусства, но на душе у меня было тепло и радостно, но совсем иначе, чем в музее. В моем диковатом сердце вместе с любопытством и смирением поднималось чувство благоговения. Тогда я отнесла это ощущение на счет встречи с мудрым человеком. Меня поразило гордое смирение, тихая доброта, скромное достоинство той монашки.
Почему люди верят в Христа? Потому что не всякому человеку можно верить? Почему Церковь с помощью Бога пытается приучить людей любить друг друга или хотя бы терпимее относиться к ближнему? Потому что люди сами не справляются?.. Я не сразу окончательно стала одиночкой, сначала пыталась верить церкви. Но вера не должна быть слепой. Я должна для себя хоть что-то в ней понять. Человек обязан давать себе отчет в собственных чувствах и действиях. А от меня требовали бездумного подчинения, принятия всех канонов Церкви на веру. А ведь многие из них уже изжили себя.
Вот я читаю Библию, вникаю и сомневаюсь в некоторых религиозных положениях. Они устарели и смотрятся примитивно. Книга, однажды принятая за непогрешимую истину… вера в неколебимые, неоспоримые постулаты… Правильно ли это? Я не о ключевых заповедях. Они бесспорны. Социалистическая нравственность тоже на них строилась… Что ни говори, все-таки религиозность несколько блекнет под влиянием просвещения. И священная Библия, безусловно, – книга книг, кладезь знаний, но всякий по-своему ее толкует. А понятая буквально, она опасна.
– Для жизни или смерти? – подняла брови Лиля. Но развивать эту тему не стала.
– Церковь не объяснила моего непонимания, не направила, не принесла успокоения. Если она говорит от имени Бога, то все в ее учении должно быть четко, ясно и прозрачно. В противном случае не избежать домыслов и двумыслия. Вот за что Бог наказывает безгрешных младенцев? Уж хотя бы их не трогал!
– Наказывает, чтобы заставить родителей доискиваться до причин наказания, размышлять о том, какими же прегрешениями они прогневили небесные силы. Так объясняет Библия, – печально вздохнула Лиля. Ничего кроме горечи не услышала в этом вздохе Аня. И в ее взгляде она не уловила ни издевки, ни агрессии, ни малейшего намерения оскорбить или унизить.
– Не устраивают меня… жесткие религиозные притчи. Недобрый человек их