Вкус жизни, стр. 262
В палату заходит Андрей, а я, пряча слезы, торопливо иду по длинному коридору. Меня догоняет девушка в больничном халате и тихо говорит, не глядя мне в лицо:
– Завтра уже не надо приходить.
Я прислонилась к косяку какой-то двери. Рыдания вырвались наружу. Девушка придвинула мне стул, бережно, но настойчиво усадила и произнесла глухим голосом:
– Ну, что вы так… Она же вам не дочь… Успокойтесь.
Сквозь туман сознания пробивались обрывки мыслей: «Господи! Ей же только семнадцать лет!.. За что?..» Тупой болью в голове стучало: «Как же случилось, что я не выдержала в твои последние минуты… Я не знала, что последние… Прости».
Медсестра опять наклонилась надо мной и прошептала:
– Катя сказала последние слова: «Мама, мамочка, приди, я так хочу тебя увидеть!» Потом негромко вскрикнула и затихла.
Перед глазами опять поплыло. Сознание еще успело выдать: «Катенька, прости, что я живу…»
Медсестра поднесла к моему лицу ватку с нашатырным спиртом. И только после этого я заметила, что рядом стоит растерянный худенький, светлоголовый юноша с покрасневшими глазами – мой сынок. Он испуганно теребит меня за плечо и бессвязно повторяет трясущимися губами: «Я тоже верил… Мама, тебе нельзя волноваться… я не выдержу, если… очнись… Мама, мама, мамочка!» Я уткнулась в плечо сына, и его сердце радостно вздрогнуло. Андрей неловко обнял меня и, уже не скрывая слез, забормотал: «Мама, ей было страшно? Она чувствовала боль?.. »
А рядом, за дверью ординаторской, веселый разноголосый смех: студенты-практиканты делились впечатлениями от прошедшего праздника…
Оптимизм
Отдельные островки бесед возникали то там, то здесь. Менялся состав группок. Кира подсаживалась то к одним, то к другим.
Лена выплыла из задумчивости, слышит разговор подруг и пытается сориентироваться. Аня что-то сбивчиво доказывает.
– …Тогда был мощный исход интеллекта из России, и теперь он снова повторился, – неодобрительно замечает ей Рита, уводя разговор в сторону, очевидно, более интересной для нее темы.
– Патриоты не покинули страну, – жестко отвечает ей Кира, делая Ане выразительные знаки, но та и бровью не ведет, упрямо продолжая «выступать»:
– Когда-то в школе мы, читая учебник истории, возмущались, что на Западе квартплата составляет тридцать процентов от дохода семьи, а теперь сами платим половину пенсии и только вздыхаем: капитализм! Успокаивает то, что правительство обещает разобраться с подобным перекосом. Только когда это еще будет? А вдруг еще какая-нибудь напасть на нас... Вот и педагогические университеты собираются закрывать. И вроде бы правы: толковые абитуриенты разбегаются по престижным вузам, а в педагогические идут по остаточному принципу. Но троечный учитель может подготовить только троечного ученика. И к чему это приведет нашу страну? Закрыть вузы – это не решение проблемы. Этим мы окончательно поставим наше образование с ног на голову. А нам не все равно, кто будет учить и воспитывать подрастающее поколение, нашу смену. Пока правительство не повысит учителям зарплату, уровень образования будет катиться по наклонной, и не дождемся мы своих Ломоносовых и Менделеевых. Любовь к науке и искусству пробуждается и прививается в школе. Из слабого ученика в вузе нобелевского лауреата или знаменитого музыканта не вырастишь, сколько грантов ему ни выдавай… Ученых тоже не ценят, наука угасает. Не идет молодежь в аспирантуру, – продолжала бухтеть как бы для себя Аня.
– Дети видят, как плохо живут их педагоги, и «выбирают «пепси», – усмехнулась Галя. В этом вопросе ее мнение совпало с Аниным.
– В шестидесятые в физику шли не из-за денег и не требовали создавать условия для работы. Без царя в голове были? – энергично отозвалась Мила.
– Гегемон у нас – рабочий класс, но его тоже надо кому-то обучать новым технологиям. Нам никогда не будет хватать рабочих рук, если продолжим гайки руками закручивать… Надо срочно убирать главное препятствие на пути развития наших детей… – опять возбужденно заговорила Аня.
«Разговорилась Аннушка, точно год молчала», – улыбнулась Лена.
Кира обняла Аню сзади за плечи, и готовая выпорхнуть тоскливая фраза застыла у той на губах.
– Зарекаться по нынешней жизни ни в чем нельзя. Только препятствие препятствию рознь, – не зная зачем, съехидничала Инна. – Спешу всех успокоить и утешить: «Жизнь идет так, как направляют ее Высшие силы. Ситуация яснее ясного, и не стоит пустыми разговорами добавлять напряжения своим ближним», – с серьезным видом повторила она чьи-то слова и рассмеялась, подумав, что неплохо и к месту прозвучала фраза.
И в этом была она вся.
Только Аня, не выдержав «осады», возьми да и не ответь на вызов Инны. Она лишь подумала: «Зла на тебя не держу. На больных не обижаются». И, на удивление всем, разговор неожиданно иссяк.
Аня не знала, как близка к истине и как больно могла бы ударить в сердце Инны, произнеси она эти слова вслух… Сколько ни готовится человек к неизбежным последствиям болезни – все равно это слишком тяжело, чтобы относиться к ним философски. Пожалуй, самая труднопереносимая боль на свете – боль скорого конца, боль расставания со всеми, кто дорог, со всем, что дорого...
– …Кира, а это кто такая веселая на фотографии рядом с тобой? – громко прервала общий разговор Лена.
– Это Зиночка Пищалина из Липецка. Мы познакомились с ней, когда я ездила в гости к родственникам Славы. Тогда она работала заведующей столовой. Душевная женщина. Сын ее, Игорь Евгеньевич, стал директором домостроительного комбината. Рабочие от него без ума. Обычно – что уж скрывать – директоров чаще всего поругивают. А тут я слышала самые позитивные отклики о деловитости и, что самое главное, о его человеческих качествах. Депутат, умница, порядочный, душевный человек. Семьянин прекрасный. Я с ним столкнулась на почве благотворительности. Он детям помогал. Там же я познакомилась и с депутатом Курочкиным. Надежный, основательный,