Дневник замужней женщины, стр. 139

– Что ты так нервничаешь? Нам некуда спешить.

– Слабое освещение. Я не вижу ручек у сумок.

– Не хватай сразу по три.

Не слушает, продолжает материться.

– По одной выноси. Тяжело ведь, – подсказываю я.

Еще больше запсиховал. Я прикусываю губу. Теперь он не выносит сумки, а швыряет. Картошка, яблоки и сливы катятся по лифту, по площадке перед нашей квартирой. Раньше я кинулась бы собирать, но сегодня стою и жду, пока сам соберет. И даже не потому, что мне с больной ногой тяжело наклоняться – я бы потерпела, – а чтобы муж на себе прочувствовал плоды своей несдержанности. Может, начнет учиться быть более терпеливым.

– Не оставляй картошку на зиму в гараже, померзнет. Я не смогу по весне гниль из подвала вытаскивать. Мне теперь по лестнице не опуститься.

– Под домом она растет.

– Ну и пусть себе растет. Каждый год росла, но до весны мы всегда были с картошкой. А мерзлую и сладкую ты есть не станешь.

Приписка. «Оставил. Померзла уже в декабре. Ляду не захотел закрывать. Утверждал, что рано, пусть, мол, проветривается погреб. Остались без картошки. Ничего, будем покупать в магазине».

Еще одна приписка. «Весна. Прошу вынести гнилую картошку из подвала, пока она в кашу не превратилась. Отказался».

«В августе сына заставил таскать вонючую «квашню» в мусорный бак. Это элементарное упрямство или глупость? Мне кажется, это болезнь под названием эгоизм. Ну и еще связанная с ней лень. Есть ли эгоизму противоядие?

Что такое эгоизм? Это желание быть лучше других. Может, казаться таковым? Это больше Мите подходит. И еще: любым способом все для себя и только по-своему.

Ремонт в ванной комнате затеяли. Я загорелась идеей сделать ее в светлых, нежно-зеленых тонах. Повезло. Нашла нужную плитку на пол, прекрасно сочетающуюся с цветом стен. Радостно сообщаю мужу. Он сказал: «нет, дорого» и привез плитку казенную, грязно-серую.

Отреагировала внешне спокойным монологом, хотя внутри все кипело:

– Эта тебе по вкусу? И сколько рублей ты на ней выгадал? Мне теперь каждый день на нее смотреть и вспоминать о твоей жадности? А мог бы сделать жене приятное. Как ты не понимаешь, что дом – это место, где человеку должно быть хорошо, где он отдыхает душой. Интерьер должен радовать. В красивом окружении хочется красиво поступать. Мы сами себе должны создавать маленькие радости.

Муж возражает. И я сорвалась:

– Ища радости на стороне, можно потерять тех, что рядом. Для тебя не существует ни дома, ни семьи. Они – твое временное прибежище. Твоя основная жизнь проходит во вне. Тебе другое интересно… вернее, другие… Тебе не нужен уют, значит, и семья его не получит. Так, что ли? Давай жить в сарае, носить ободранные ватники, есть из собачьих мисок… Я могла бы понять, если бы не было денег, но ведь, слава Богу, не нищие. С собой на тот свет ничего не унесешь, здесь надо жить нормально. Для кого копишь, на нас экономя?

Я впервые так откровенно с мужем говорила. Ор был на весь дом. Сама виновата. «Конечно, сама. Сначала в том, что тебя выбрала в мужья, потом в том, что осталась с тобой после всего… Жила жизнью, которой не хотела… Я прекрасно сознаю, что все, что сейчас имею – это плод моих собственных ошибок. Были ли у меня моменты настоящего, высшего счастья? Были, но все они с… некоторых пор связаны только с детьми».

А муж, вдоволь накричавшись, заявил:

– Стоит ли переживать по такому ничтожному поводу?

– Ты о плитке или о женщинах? – спросила я и пошла на кухню.

Поехали на рынок за клубникой для варенья. Естественно, что набрали еще много чего. Вызвали такси. Челноком перетащили пакеты и ведро к месту, где нас обычно подбирают водители такси. Ждем пять, десять минут. Прошу мужа поискать машину. Он находит ее и просит таксиста подъехать ближе. Тот говорит, мол, я стою напротив названного вами дома и не собираюсь угождать вашим капризам. Муж отвечает, что мы находимся с другого конца этого же длинного дома, но ближе ко входу, там, где в ограждении есть проход для людей. А до вас нам, двум инвалидам, придется идти с вещами метров пятьдесят по дороге, по которой движется беспрерывный поток машин. И еще, чтобы добраться до вашей машины, нам надо будет перелезать через ограждение. Но мы не в том возрасте, чтобы совершать такие подвиги, да еще с вещами. И какой смысл нам это делать, если вам все равно на выход со стоянки проезжать мимо нас?

Но таксист остался стоять на месте. Я ошарашена, муж взбешен. Вызвали другое такси. Оператор попросила объяснить причину конфликта. Муж рассказал. Оказывается, таксист уже успел наговорить ей о нас кучу гадостей. И второй шофер поинтересовался причиной ссоры.

Муж еще долго возмущался глупым упрямством таксиста, а я вдруг подумала, что он сам часто ведет себя так же, но не замечает за собой этого. Промолчала. Пусть успокоится.

Митя купил уцененный, почти не облитый эмалью унитаз. Я сказала: «Он же шершавый и значит плохо смываемый. Сам будешь его каждый день драить». (Разбежалась!) «Прибрать к рукам меня хочешь?! Не выйдет! Я не собираюсь исполнять твои прихоти и капризы», – возмущенно заявил муж. (Это уже патология!) «Только свои?» – спросила я грустно.

После химий и облучений мне трудно стоять у плиты, трудно возиться с горячей водой. И врач советовал меньше времени проводить на кухне. Но пересиливаю слабость, консервирую каждый день помаленьку, если ноги держат. Потом долго прихожу в себя. Компоты, огурцы, помидоры, фруктовые и овощные соки медленно, но верно выстраиваются на полу красивыми рядами. Я радуюсь.

– Я отвезу все в гараж, – заявил Митя.

– Прошу тебя, перенеси банки в подвал под домом. Я смогу в любое время сама сходить и потихоньку, по одной банке принести все, что пожелаю, а в гараже замок мне не по силам открыть, да и ездить туда далеко.

– Сам буду возить.