Любовь моя, стр. 47
— Это в общепринятом, привычном смысле. Для романов. А у Риты воспоминания. Они же как поток сознания… К тому же они с подробным глубоким осмыслением. В произведении несколько основных линий развития отношений и судеб главных героев и много параллельных. Это живая, дышащая конструкция. Рита не цепляется за опыт других авторов, не залезает на чужую писательскую территорию, работает в своей, несколько иной манере. Может, она расширила рамки или изобрела вовсе что‑то новое, — не согласилась Аня. — Почему от книги, в которой по твоему мнению якобы ничего не происходит, столь удивительно сильное впечатление? Значит, кипит в ней жизнь!
— Ну да, Рита такая одна — единственная, неповторимая… Любопытная стратегия… — не удовлетворилась объяснением Инна, но спорить не стала, не нашла весомых аргументов. А Аня осталась довольна. Ей показалось, что она сумела внушить Инне свое мнение, поэтому продолжила рассказ:
— Рита мне близка вдумчивостью. У нее другой, непривычный мир, и вроде бы натуралистичный, но в то же время не всем понятный. Изучая человеческую суть, Рита расшевеливает читателей и заставляет работать в их головах другие отделы подкорки. Ее книги нельзя читать на бегу. Надо глубоко погружаться в ее мысли, и с ними совершать путешествие внутрь себя.
Рита говорила мне: «Вдохновение — некая область, в которую я ухожу из обыкновенной жизни. Подступает волнение, предшествующее творческому всплеску, в голове что‑то рождается не по правилам… Не описать блаженства, когда тороплюсь, боюсь не успеть записать мысли. Внутри все дрожит и вибрирует, я задыхаюсь, захлебываюсь чувствами и страшусь растерять это счастье. Я испытываю такой полет, такой отрыв от всего земного! Все вокруг исчезает: только я и мои строки… пока не иссякнет их лавина. Творческий процесс — это озарение. И все равно ни дня без строчки. Пишу я быстро, но редактирование — процесс трудный и долгий. Может быть, мужчины пишут иначе? Не знаю, я не спрашивала».
«Рита, Лена, и даже Алла пишут одинаково, только под влиянием вдохновения. И даже Лариса Васильева, автор «Кремлевских жен», о которой мне рассказывала Лариса из Липецка. А женщинам, авторам фантастики и детективов оно требуется?» — задала себе вопрос Инна.
— Чайковский говорил, что надо вставать и идти работать, а вдохновение придет, — сказала Жанна.
— И у Риты принцип: ни дня без строчки. Если не пишется, она строго и сухо редактирует свои тексты.
«И в этом они с Леной схожи», — для себя решила Инна.
— Понятно, без вдохновения и приличного борща не сварганить. Любое вдохновение из области чуда. Оно, как и любовь — великая тайна. Лена, а как у тебя насчет памяти и состояния приподнятости после плоть пожирающего пламени «химий»? — наклонившись к самому лицу подруги, тихо спросила Инна.
— Память очень ухудшилась. Все, что знала до болезни — при мне, все лекции помню наизусть, а вот изучить что‑то новое теперь требует огромного труда. Подумываю оставить работу. Но странное явление: когда приходит вдохновение — нет никаких препятствий для памяти. Она как бы временно улучшается. Строки летят легко и свободно, как в детстве. Только раньше у меня было состояние непрекращающегося эмоционального накала, а теперь оно редкий и будто мимолетный гость. Его уже не назовешь неиссякаемым, и оно не оставляет после себя иллюзии особого лучезарного света и просветления. И это не радует. Для меня в творчестве вдохновение первично, а рациональная мыслительная деятельность вторична. Теперь мои единственные источники вдохновения — природа и музыка, — сказала Лена. — Я стала носить с собой бумагу и ручку, чтобы не терять эти счастливые моменты.
— И каждый твой чистый лист бумаги потенциально может оказаться частью талантливого произведения! — пафосно, но шутливо произнесла Инна.
Но Лена отреагировала серьезно:
— Если бы в моей жизни не было ничего, кроме моих детей и моих книг для подростков, я бы все равно считала свою жизнь состоявшейся, а себя счастливой.
«Лена смертельно уставшая, но удивительно счастливая?» — подумала Инна, вглядываясь в бесконечно дорогие черты любимой подруги.
— Когда Рита писала о детстве, в ее голове все время звучала тихая музыка. Рита не умела вынести ее из себя, но она сопровождала ее лучшие поэтические строки, задавала определенный настрой. Прекрасные печальные мысли приходили вместе с яркой или нежной мелодией и с нею же исчезали, — рассказала Аня. — Природа таланта мистическая. Может и правда, Рита чувствует глубже нас, простых смертных, и даже многое предчувствует?
— Кто‑то когда‑нибудь и этот феномен сумеет объяснить, — сказала Инна.
— В книгах Риты я ощущаю поразительное соответствие литературного дара и человечности. Второе доминирует в ее творчестве, что не часто случается, — продолжила восхищаться подругой Аня.
— И, тем не менее, Рита не избегает прямой назидательности. Ей надо изживать в себе этот недостаток, иначе общение с ее героями может стать тягостным, — заметила Инна.
— Есть назидательность? — насторожилась Жанна.
— Еще какая! — подтвердила Инна. — Нельзя прямолинейно учить нравственности, иначе получишь результат противоположный предполагаемому.
— Это не страшно. Не в человеческой природе сразу бежать исполнять чьи‑то советы и рекомендации, — усмехнулась Лена. — Да и как обозначить мораль без нравоучительных слов? Недостаточно трактовать событие правильно, надо еще…
Аня не дослушала Лену и заторопилась преподнести свой взгляд, отличный от Инниного.
— С твоим тезисом можно соглашаться или не соглашаться, но у Риты даже назидательность звучит талантливо. Многим до нее ой как далеко, — заявила Аня, невольно попадая в интонацию Лены.
— Я выскажу свое определенное мнение: решающее слово за читателями, — сказала Инна.
— Разве не за критиками? — удивилась Аня.
— У нас сейчас нет неистовых Белинских, которые могли бы открывать новые таланты или разбивать их в пух и прах. Вернее сказать, зоркий глаз и чутье, может, у кого‑то и остались, но нет приложения их способностям. От того‑то и «поэт в России теперь не больше, чем поэт».
— Тогда за издателями?
— Их только прибыль интересует, — отвергла Инна предположение Ани.
— Значит, все-таки, за читателями. Я не присваиваю себе несвойственные функции, и все же скажу: Рита покоряет меня неуловимой аурой языка, точным осознанием болевых точек времени, четкой мотивацией и страстностью изложения проблем, — с воодушевлением произнесла Аня.
— И плачем по ушедшему времени. И мы успокаиваемся ее отсылками к любимому прошлому: «Как много всего хорошего было в нашей молодости!» — съязвила Инна.
— За этим, как ты считаешь, плачем, стоит огромное страдание, связанное с разрушением страны и идеалов, осознание новых, трудно воспринимаемых истин, непопадание в нужное русло. Рита не стремится разжалобить, но своей правдой вызывает сочувствие. В ее последних книгах серьезный, трагический фон не случаен. Он соответствует времени. Писатель должен смягчать нравы людей и, как Пушкин, пробуждать добрые чувства. И Рита этим занимается, — обосновала Аня свое мнение.
«Должен, должен… Перебивают друг друга, засыпают советами, будто предлагая их, хотят утвердиться в достоверности своих знаний. Страна советов… Любят судить обо всем на свете без серьезных на то причин. И откуда эта неутолимая жажда высказываться? Собственно… иначе как бы люди общались?» — вяло, внутри себя, отреагировала Лена. Выплескивать свои мнения вслух у нее не было ни сил, ни желания.
— Выдающийся писатель Катаев говорил, что главное — духовная красота, та самая, что спасет мир, и душевность героев, а желание улучшить свой стиль и красота слова — флоберизм — на втором месте. Мне кажется, что раньше поэты с возрастом приходили к гениальной простоте, а сейчас наоборот — максимально усложняют свои тексты, считая это величайшим достоинством, — уверенно сказала Аня.
— Главное, важное! Одна знаменитая писательница две строчки уделила беде своего героя и на десяти страницах «выписывала» его квартиру и облака в день его гибели. И что из этого следует? — небрежно фыркнула Инна.