Любовь моя, стр. 167
Сказала и осеклась, подумав: «Ну, как она еще больше заведется, и я с ней не справлюсь?»
— На кой мне власть! Я читала эту книгу, и у меня возникала масса вопросов. Например, разве можно скакать из одной религии в другую? «Нельзя дважды родиться, — весомо сказал один мой старый друг. — Поменять веру — это как перепрограммировать себя, задать себе новый жизненный код. А как же судьба, предназначенье Божье? Их нет?»
Почему нельзя венчаться без отметки в паспорте? До революции семнадцатого года можно было, а теперь что изменилось? Этот обряд перед Богом без штампа загса стал не действительным? Значит, священники признают светское выше религиозного?
— Видно церковное предписание обязывает священников признавать гражданскую регистрацию, — ответила на последний вопрос Ани Жанна.
— И о чем этот факт говорит? Люди всё придумывают так, как им выгодно и удобно. Нет, я, конечно, сначала читала книгу с сочувственным интересом и пыталась понять, куда клонит автор, что он зашифровал в своих сладких нравоучительных словах, но…
— Что, без бутылки не разобралась? — рассмеялась Инна.
— И еще. Получается, что предначертанность как бы… размывает нравственность. Кому на роду написано быть бандитом… Но не должна же… И многое другое. Например, автор торжественно, непреклонно и вдохновенно утверждает, что «мир создан ради Церкви!» Я хотела бы понять эту его заумную претенциозную фразу.
— И ошеломить себя и нас неожиданным прозрением! Что было бы сродни революции. А там как Бог управит… — не смогла сдержать иронии Инна.
— А если и так. Понять сокрушенным сердцем, трезво осмыслить себя не только в личном, в историческом, но и Божественном пространстве, — это как залечить зияющие раны души. Это так возвышено-трогательно и в то же время щемяще-волнительно… Нет, все‑таки какой‑то подвох кроется в этой его фразе про церковь, — пробормотала Аня. — Автору главное напустить побольше туману, тайны?
— Умудренному жизнью человеку ответ приходит сам собой: Бог создал церковь ради того, чтобы все Ему служили, и чтобы Он смог всех облагодетельствовать и взять в свой рай, — сказала Жанна.
— Служили ему? Себе противоречишь. Бог создал людей свободными! А хитрые люди церковь придумали для закабаления. Твоя версия мне ясна. Хотелось бы понять вариант, исходящий от героя книги. А по сути дела — от автора. Он написал: «Весь мир есть Бог» и еще что‑то в таком же духе… Где‑то что‑то в этом духе я уже слышала… Объяснил бы просто, честно и откровенно, а то… понимай его, как хочешь, — пожала плечами Аня.
— Перенес бы разговор с небес на землю, — усмехнулась Инна.
— Не боишься «оскорбить» иную точку зрения? — недовольно засопела Жанна из‑под подушки.
— У нас плюрализм. Погрыземся? — пересиливая изнурительную зевоту, весело предложила Инна.
— Растолковал бы эти свои слова, может быть я и поверила им. А просто так постулировать и преподносить религиозные истины как аксиомы мне не надо. Светские лозунги надоели. Инна, как ты поняла слова матери священника о его жене: «Бедная, бедная Наталия»? — спросила Аня.
— Однозначно. Мать, предрекая их развод, искренне жалеет невестку и тем самым возлагает вину за развал семьи на своего сына. Честная добрая женщина. Не всякому дано заглянуть внутрь души другого человека. Она сумела, — ответила Инна.
— А какой смысл автор в эту фразу вложил? К чему он ее в книге привел?
— Не знаю. В тексте он ушел от разъяснений. Скользкий тип. Может для того, чтобы подчеркнуть праведность и справедливость в характере своей матери? Тогда это ему удалось.
— Но себя‑то он этим «опустил». И даже не понял? — удивилась Аня.
— На том и сойдемся.
*
— Инна, тебя не покоробило, что автор чертыхается? — спросила Аня. — Меня это шокировало. Я после детдома некоторое время жила в семье дальних родственников. Помню, привезли меня в гости к дедушке в деревню. Стояли мы в его дворе, и он о чем‑то спросил меня, а я, по привычке, совершенно беззлобно и беззаботно, как бы походя, ответила: «А черт их знает!» Ты бы видела растерянное, озадаченное, даже обиженное лицо старика! Придя в себя, он только и сказал: «Черное слово в доме?» Я на всю жизнь запомнила эту поразившую меня реакцию: «Ребенок при нем упомянул черта!» Я поняла, что этим выразила старику неуважение, оскорбила его. Еще я вспомнила, с какой гордостью бабушка рассказывала, что при ней даже самые отъявленные пьяницы не решались грязно выражаться, не то что матом. Она уважала себя!
Дедушка не был религиозным, я не видела, чтобы он крестился на икону, висевшую в красном углу их хаты, но я также никогда не слышала, чтобы он повысил голос или сказал грубое слово. Такова была культура простого русского крестьянина средней полосы России, рожденного в конце девятнадцатого века. Инна, а ты знаешь, русская рюмка под водку вмещала только двадцать граммов. Культурно наши старики употребляли алкоголь и со вкусом. Соберутся, бывало, у деда соседи обсудить что‑то важное, сядут вокруг стола, выпьют по стопочке, закусят грибочком или огурчиком с сальцем, нашпигованным чесночком, и ведут строгую уважительную беседу. Меня подмывало больше узнать и понять. Я мышонком при них сидела и слушала, потому что исполняла негласное правило: не встревать во взрослые разговоры.
Жанна, ты задумывалась о назначении иконы в доме? При ней неловко ссориться, говорить непристойности. Она будто усмиряет. Лена, а вы в детдоме Бога и черта в равной степени поминали?
— Черта чаще, при малейшей неприятности, а Бога тревожили в крайнем случае, когда нуждались в защите или клялись в чем‑то. Детям свойственно облегчать свою жизнь, призывая на помощь высшие силы, а детдомовским тем более, — сказала Лена. — У меня дома две иконы. Одна большая, тяжелая в серебряном окладе, а другая маленькая, расшитая цветным бисером. Ее изготовила и подарила мне сокурсница Оля Селина из Воронежа. Иконка теплая, добрая. Уж сколько лет она на моем домашнем рабочем столе стоит и не надоедает, напротив, ласково притягивает. В ней часть души Оли. А подарок священника меня почему‑то не греет. Вот ведь странность какая! Может, дарил без радости или с каким‑то прицелом? Сознаюсь, мне иногда хочется повернуть ее ликом к стене. Неловко такое говорить, но, наверное, придется ее отнести в ближайшую церковь. Не пришлась она ко двору, холодная.
— …В нашей деревне ребят, пытавшихся жить по праву сильного, не уважали, не одобряли. И в вузе я не встретила очень невоспитанных людей. Если только единицы, — сказала Инна. — А теперь идешь по улице, и такое иногда слышишь…
— Ну что ты, сейчас намного меньше, чем в девяностые. Ты заметила, что нищие и пьяные куда‑то пропали, как сгинули? И молодежи в парках на скамейках с бутылками пива больше не видно. Почему? — спросила Инна. — Может, антиалкогольная компания, проводимая в СМИ, помогла? Еще бы с курильщиками разобраться. От сигарет один вред здоровью людей. И окурки повсюду валяются, раздражают.
— Я постоянно делаю замечания молодым людям на улице, воспитываю их, чтобы не выражались, не курили. Они удивляются, но слушают и даже не огрызаются. Может, потому что я пожилая? — поделилась опытом Аня. — Я думаю, в стране жизнь устаканится и с культурой поведения все наладится. Речь очень важна людям, ведь через язык мы познаем жизнь вокруг нас, осознаем, кто мы есть в этом мире.
— Стоп, Аня, ты увлеклась. Герой книги не вслух, в уме поминал черта. А это разные вещи, — сказала Инна.
— Я и в уме матюги не могу произнести.
— Ну, ты у нас… видишь в людях только хорошее, не покупаешься на ложь, не злословишь, не осуждаешь, — насмешливо