Любовь моя, стр. 149
— До неприличия банальная история. Она результат твоей мнительности, ты борешься с собственными демонами. Ты задавалась вопросом: почему и зачем твой знакомый распустил этот скандальный слух и облил тебя грязью? Анализировала? Обычно сплетни даются в нагрузку к успеху и славе, а ты слишком мелкая сошка, малозаметная мишень. Кому не давала покоя твоя ничем не примечательная жизнь? Ты же в этом плане неуязвима.
— К сожалению легенды и сплетни часто возникают на ровном месте. И молва оказывается сильнее правды, — грустно заметила Аня.
— Легенды рождаются, когда молчат очевидцы. Жанна, ты выяснила, откуда ноги растут? Тебе являлась вспышка откровения, озаренная горьким вдохновением? Выбралась из‑под руин разрушенной репутации? Дала достойный отпор? Высмеяла или выругала тех, кто тебя порицал за несовершенное? Или погрязла во лжи?.. Трудно выдерживать давление большинства, сплоченного в желании вознестись над кем‑то, кто, может, и не умней, но чем‑то интересней? — спросила Инна.
— Сложно прослеживать пересечения и переплетения путей-дорог, приводящих к тому или иному неприятному событию. Я решила, что это мой знакомый — жалкий и ничтожный — подленько подгадил мне. Оговором захотел уничтожить меня из зависти к моей, как он считает, счастливой жизни. Человек беззащитен перед ложью уже тем, что невозможно оправдаться. Вы не представляете, с какой скоростью распространяются гадкие сплетни! У меня сложилось впечатление, что для этого в нашем, даже небольшом городке существует огромный штат «благожелателей». Почему все в первую очередь верят плохому? Могли бы подумать, порассуждать. Когда люди перестают держаться за реалии, истина от них ускользает. Я считала, что умные люди не относятся к их числу, что они не станут верить сплетням и тем более их передавать. Как я ошибалась! Но я же сама так не делаю! Верят те, кто сами могли бы так поступить? А если им скажут, что я убила человека, ограбила банк, они тоже поверят?! Боже мой! Как легко испортить человеку репутацию! Как он беззащитен перед подлостью! Происходит всеобщее помешательство? Люди, остановитесь! — «разбушевалась» Жанна. — Это похоже на откровенную целенаправленную травлю. Кто‑то хочет раздавить, уничтожить меня. Всё для меня будто в один миг поменялось… Как заслониться от такой жизни? С тех пор я не люблю этот город. Иногда в щепки хочется его разнести или покинуть навсегда. Я угнетена…
— Тебя угнетёшь, ага! Успокойся, так и до инсульта недалеко. И напишут тогда на твоем надгробии: «Она была женщиной девятнадцатого века, а ее убили изверги двадцать первого», — усмехнулась Инна. — К сожалению, зачастую, люди желают воспринимать не правду, а то, что для них интересно. Им хочется верить, что они лучше кого‑то, уже чем‑то хорошим прозвучавшего, кто считался чуть ли не героем, идеалом. И вдруг оказывается!.. Ха!.. Это интригует и развлекает. Людям нравится верить в этакое… Их много… этим озабоченных, когда больше нечем себя занять. А некоторым важно убедиться в том, что кому‑то хуже, чем им. Это их радует. Ура! Недоброжелатели ликуют!.. У каждого свои слабости.
— Твое объяснение меня не удовлетворило, — вздернулась Жанна. — Хотя… в молодости нас не раз пытались разлучить, мужу записки в карманы совали с оговорами, будто я гуляю. Но он верил мне и говорил, что наше счастье сошло к нам с небес. Мы жили и живем душа в душу.
— Слухи и сплетни — оружие врагов. И как ты разрешила эту проблему?
— Никак. Когда хотят унизить и оскорбить молодую женщину, ее укладывают в постель с каким‑либо мужчиной, подчас даже ей не знакомым. Какая разница с кем? Лишь бы опорочить. Но если от сплетен про любовников спасает возраст, то от последствий подобного оговора, от этого позорного клейма, мне не отмыться до самой смерти. Вот и растет в душе за пустотою пустота… Меня нет во мне. Я в точку сжалась, в нуль сошлась…
— А ты тут нам проповедовала о стремлении людей к самоочищению, к духовным высям, чтобы уцелеть, выжить, призывала полюбить этот мир, — усмехнулась Аня.
— Я периферийным зрением замечаю, как за моей спиной шушукаются, смотрят с подозрением, от меня шарахаются. Как воронье кружат надо мной и каркают… Оправдаться, остаться незапятнанным в таком сообществе не получается. Хоть стреляйся. Клевета даже Пушкина убила. Его затравили так, что смерть уже не страшила.
У меня теперь синкразия только при одной мысли об этом подонке. Понимал, чем можно максимально сильно обидеть человека. А как я могу доказать несостоятельность его обвинений? Бегать по городу, хватать бывших друзей за полы одежды?.. Да если бы я на самом деле участвовала в делах подобного рода, разве я позволяла бы начальнице меня притеснять? Я бы стукнула кулаком по столу. А за детей стерла бы в порошок их обидчиков! Но не было у меня возможности ни защититься, ни защитить. Оправдываться всегда трудней, чем нападать. Снежный ком лжи, слухов и спекуляций все продолжает расти, а с ним и моя обида на весь свет. Боль накопляется. Только церковь и спасает. Сейчас знакомый ославил меня на весь город, а в сталинские времена, такие как он, оговаривая людей, не просто ломали им жизни, губили.
— Недавно услышала обсуждение группой интеллигентной молодежи слова «сексот». Представляете, они решили, что оно происходит от «секс»! Меня радует, что они далеки от тех жутких времен, — сказала Инна.
— В детстве со мной произошел жуткий случай. Кто‑то написал гадкую критическую заметку о моем классе в школьную стенгазету и подписался моей фамилией. Я взбеленилась, попыталась снять тяжелую раму с петель. Она оказалась слишком для меня тяжелой. Решила взломать деревянный корпус, но он сделан был на совесть. Тогда я стала искать во дворе что‑нибудь тяжелое, чтобы разбить стекло и вытащить порочащий меня документ. Подскакиваю к газете с кирпичом в руках, размазывая на бегу злые слезы, замахиваюсь и… Кто‑то крепко берет меня за плечи. Я в истерике пытаюсь растолковать старшекласснице про свою беду, тычу пальцем в заметку, кричу, что это подло и гадко, что не по стеклу мне надо бить, а по голове того, кто это сделал. Ору: «Сегодня она под чужой фамилией в школьную газету пишет, а завтра, вы же лучше меня знаете, что из нее вырастет!..» Девочка завела меня в учительскую и объяснила присутствующим там педагогам мою горькую ситуацию. Учительница математики спросила, чем я могу доказать, что не писала кляузу? «Там почерк взрослый, уверенный, женский, а у меня он еще совсем детский! Уберите, пожалуйста, эту заметку», — попросила я жалобно. Долго после этой истории я с болью в сердце проходила мимо ненавистной мне газеты, — грустно поведала Аня. — Фейки бывают на уровне государств и в личной жизни отдельных граждан. Напрасно ты, Жанна, разболтала подругам историю с профессором. Надо всегда быть осторожной в словах. Не удивлюсь, если кто‑то воспользовался твоим рассказом и организовал против тебя заговор. Есть любители.
— Не от большого сердца, — нервно передернула плечами Жанна. В ее взгляде читалась боль. — Мои соседки пожаловались в милицию на одного нехорошего человека. Тот, когда трезвый — тихий, незаметный, но как напьется, точно дикий зверь за мальчиками гоняется. Просили призвать мужчину к порядку. А кончилось всё тем, что руководство милиции это заявление передало виновному в страхах матерей за своих детей. И тот стал мстить женщинам. Они искали защиты, а получили еще большее насилие.
— Старое наследие. В СССР, я слышала, что жалобы на руководство, как правило, пересылались тем, про кого они писались. Для принятия мер по «искоренению» недостатков. Не думаю, что теперь что‑то изменилось, — заметила Аня.
— Может, ты зря грешишь на своего знакомого? Вдруг кому‑то и правда захотелось опорочить тебя, свести старые счеты? А тут такой удобный случай представился! Возможно, он сам непосредственно не виноват в оговоре, а кто‑то другой, из твоих недругов использовал его, чтобы нагадить тебе, а самому остаться в стороне, не засветиться. Не исключаю такой вариант. Знавала я сволочей, которые всегда рады были исказить правду в угоду своим подлым страстишкам, — полыхнула старыми обидами Инна.
— Со мной в молодые годы произошел глупейший случай. Увидела я как один мой знакомый чуть ли не на полусогнутых ногах шел,