Реквием, стр. 133
И Лена, улыбаясь, вспомнила:
– Работала я первый год после института. На Восьмое марта получила грамоту за первое место по пулевой стрельбе. Спускаюсь со сцены, а наш председатель профкома – обаятельнейший человек! – и говорит во всеуслышание: «Мужчины, будьте осторожны, не попадайте под обстрел прекрасных глаз нашей чемпионки. Иначе живыми не уйдете!» Чувствую, уши мои загорелись. Но было приятно. Ты права. Надо баловать (но не забаловывать!) детей, больше хвалить, радовать. Особенно девочек. Потому что неизвестно, как сложится их взрослая жизнь. Чтобы было им что вспомнить, на что опереться, если вдруг замаячит на горизонте беда.
– Да будет так! – согласилась Инна. – Эх, расчехлить бы сейчас гитару! Хочешь, тихонько затянем песню, самую любимую, созвучную нашим сердцам?
– Не то слово! Мечтаю, – обрадовалась Лена.
«Милая моя, солнышко лесное! Где, в каких краях встретимся с тобою?»
Две подруги, как и в юности, сидели спина к спине и тихо пели о своей грусти, о преданности, о том, что мир человеческий лишен гармонии, о любви, которая так украшает жизнь. О той самой, которой им всегда не хватало по жизни. Низкий тёплый бархатный голос Лены обволакивал и вбирал в себя нежный, более высокий – Иннин. Им казалось, что их слитый воедино ласковый зов уплывает всё выше и выше… в поисках чего-то очень важного и так необходимого каждому человеку на этой прекрасной, но печальной земле, и что именно слияние этих голосов заключало в себе их самый тесный духовный контакт.
25
– Жизнь дается для радости? – спросила Инна.
– Для испытания горем, радостью и успехом. Она трагична уже тем, что быстро кончается.
– Жизнь тебя раскрыла и закалила. Ты не бежала от бед, окуналась в них, преодолевала, перебарывала. Человек боится не самих событий, а собственных страхов.
– В хорошие события тоже погружалась с головой.
– Как быстро промелькнула жизнь! Будто не было этих прожитых десятилетий. Ободзинского вспомнила: «Возможно, жить осталось уж совсем немного». Талантлив был, но быстро сошел, – вздохнула Инна. – Я вот подумала… Помнишь песню «Листья желтые над городом кружатся»? Вся страна ее пела. Она буквально восторженное сумасшествие вызывала. И не только молодежь бесновалась. Но на смену ей пришла другая. Она была чуть хуже, но её приняли на ура, потому что первая приелась. Так и в семьях: надоела, надоел…
– Существует мода на песни, а она меняется. И любовь тут ни при чём.
– Мы с тобой со студенчества любим «Солнышко лесное» и «Милую» в исполнении Сличенко. Песню тоже можно полюбить так, что её пронесешь через всю жизнь. Почему некоторые песни не надоедают?
– Талантливые. Сравнивать любовь к песне и к человеку – все равно, что влюбленность и страсть называть словом «любовь». Чудачка, заблудилась ты в своих рассуждениях. Сколько песен мы в сердце держим!
– Крыть нечем. Ты, как всегда, права. – Инна стушевалась, шутливо-кокетливо повела глазами и картинно заломила руки.
– Ну, совсем как в немом фильме! – улыбнулась Лена.
Но уже через минуту Инна грустно пробормотала:
– Листа вспомнила, его «Пляску смерти». Хотелось понять, уловить фразировку, присвоить сердцу и… воспроизвести в голове стук костей скелетов. А знаешь, Шопена надо деликатней, нежнее играть, не страстно. Он под другие руки и души писал. И инструмент надо уметь понять, прочувствовать.
– Ты прекрасно знаешь теорию музыки и саму музыку, а мне не дано. Я ее только чувствую.
– Я – счастливый человек. Рядом со мной столько прекрасных людей находилось! Я их уважаю, обожаю, люблю. Не могу себе представить, что было бы со мной, если их изъять из моей жизни. С ума можно сойти, – сказала Лена.
– Трагедия, слов нет. А наша дружба на чём держится? Если быть до конца честной – на твоей снисходительности. Именно поэтому мы за всю жизнь ни разу крепко не поссорились.
– И на твоей тоже.
– А сегодняшнее мое поведение тебя не шокировало, не напрягало?
– Даже не удивило. Все знают, что провокация – твоя вторая натура. Но твои лучшие качества для многих наших сокурсниц прячутся за семью печатями. Они под грифом «секретно», – улыбнулась Лена.
– У меня же своя собственная шкала ценностей. А почему, сама себе толком объяснить не могу, – слабым голосом, в котором звучал отзвук усмешки, произнесла Инна. И в ее лице что-то мгновенно неуловимо изменилось. Она хотела сказать «была», но не стала лишний раз заострять внимание Лены на своей жизненной драме.
И та в свою очередь с готовностью закивала. Ей было не по себе от невыносимо горького тона подруги. И даже дело всей её жизни, над которым она перед этим размышляла, утратило в её глазах свое сакральное значение и на время словно бы полностью выветрилось из её головы.
– Много ли встретилось тебе ярких путеводных звездочек, которые повлияли на тебя, повели по жизни? – спросила Инна.
– В детстве: детдомовская кухарка, потом бабушка, учительница математики.
– А у меня была ты – мой талисман. Тебя сам Всевышний ко мне прислал. Судьбу благодарю за это. Я не сразу это поняла. Твоя честная категоричная душа обладала каким-то непостижимым мерилом правильного отношения ко всему происходящему вокруг. Ты не терпела фальши, лукавства, позёрства, ненавидела предательство. Ты говорила: «Честность не отпугнет настоящего друга. Если любая мелочь может разорвать дружбу, значит, между друзьями была недостаточная душевная связь». Я была твоей звёздочкой, а ты – моей галактикой. Все самое искреннее и чистое у меня связано с тобой. Я бесконечно признательна тебе за всё. – Голос Инны как-то подозрительно быстро осип. Набежали слезы. Потекли безудержно.
– Не надо. А твои племянники? – подсказала Лена, промокая Иннины слезы и с трудом сдерживаясь, чтобы самой не расплакаться. – Они выросли и взяли на вооружение твое деловое энергичное отношение к жизни. «Я вызову их в первую очередь, чтобы успели приехать и в последний раз повидаться», – тут же подумала Лена и в память, как в записную книжку, внесла свое