Реквием, стр. 122

– Ты очень любила рисовать странным образом. Долго рассматривала на земле трещины и начинала свою фантазию проявлять согласно «увиденным» в них картинам. Мне очень нравились эти «панорамы». Жаль, что были они однодневками.

– Я всюду искала и находила лица, фигуры животных. Мне «рисовались» сценки в кронах деревьев, в любых изгибах теней и полутеней на земле, на зданиях, в хаотично разбросанных веточках и соринках.

– А почему мне твои рисунки на бумаге по памяти казались более интересными, чем с натуры?

– Наверное, потому, что память выхватывает и хранит самые яркие моменты жизни, выделяет из всего разнообразия пейзажей самые красивые картины природы. А иногда она наводит на неожиданные размышления. Вот сейчас выплыл из облака моих воспоминаний один странный случай.

Помню, вечер был удивительно хорош. После сенокоса меня на полчаса отпустили на речку выкупаться, чтобы воду на керогазе не греть. Смотрю, старая, худая, совершенно нагая женщина вымылась в реке и стала взбираться на противоположный крутой склон берега. Рядом с ней чей-то теленок безуспешно карабкается по осыпающейся глине. Я смотрела на них и думала: «Кто из них двоих быстрее справится?» И вдруг вид старушки сзади поразил меня. В тот момент, когда из воды торчали только их оттопыренные пятые точки, они – эти зады – были похожи один в один. И не будь у теленка хвоста, я бы не различила, кто из них домашняя скотина, а кто человек. Меня, десятилетнюю, это потрясло неимоверно. Я не поверила себе, глаза протерла и подумала: «Мы тоже животные? Значит, все-таки Дарвин прав? Мы одна из ветвей?» Потом дома попыталась нарисовать увиденное на реке. Мать не вовремя вошла в комнату, раздраженно порвала рисунок и погнала меня во двор делать что-то полезное.

– А у меня любовь к рисованию начиналась с клякс в тетрадях по чистописанию. Я их преобразовывала в разнообразные картинки. Конечно, доставалось за художества. Еще я стихи твои помню.

– Сначала они были защитой моей души, позже проза выполняла эту функцию. В ней я выплескивала бушевавшие во мне эмоции. Тогда я этого не понимала, не приходило в голову. Я просто беспрерывно говорила, говорила. Записывать времени не было. Жаль, конечно.

– А помнишь первое знакомство в десятом классе с чудом техники – магнитофоном! Вы с братом быстро разобрались с кнопками, и ты ради хохмы спела «Если вас бутылкой треснуть по затылку».

– Отец пришел из школы, изучил инструкцию, попробовал запись, воспроизведение и вдруг услышал мой голос. Мать была в восторге, и я не получила «нахлобучку» за пошлые слова переделанной под блатную прекрасной песни «Пять минут». А в городе даже в бедных семьях уже были телевизоры.

Аня неожиданно приподнялась, цыганским передергиванием плеч сбросила с себя простыню, оглядела комнату мутными глазами, сонно скользнула бессмысленным взглядом по лицам подруг и рухнула на постель. И сразу, обняв подушку, уснула.

«Какая у нее странно обреченная деформация лица даже во сне», – отметила про себя Лена. Она выждала, пока до нее донеслось тихое похрапывание, и продолжила свою мысль:

– Алла уже в детстве выглядела головокружительно, вызывающе, немыслимо счастливой. Помнишь, рассказывала нам, как училась в музыкальной и художественной школах, ездила в Москву, в Ленинград и Киев, ходила в музеи и театры. Вела жизнь, богатую позитивными впечатлениями. У нее была советская, но буржуазная семья.

– Ради форса напускала на себя деловитую озабоченность или, чтобы не светиться излишествами, экстравагантно прибеднялась. Как-то пошутила, мол, сама себе завидовала. Она – не счастливое исключение. Просто в городе жила. А мы с тобой видели перед собой коровники, свинарники, пьяных трактористов, шоферов и усталых женщин в замызганных, засаленных ватниках. Мы с тобой были Брижит Бардо и Мэрилин Монро в резиновых сапогах!

– Аллино первое место в рейтинге счастливцев среди наших друзей никто и не оспаривает. Уровень жизни, прекрасное воспитание, достойный круг общения. Судьба благоволила ей. И все же недоброжелатели шептались: «Так ли безоблачно ее счастье?»

– Некому было разоблачить и посрамить сплетников. Меня там не было! Можно подумать, они знали о ней больше, чем говорила ее внешность.

– Я так и не научилась отдыхать, развлекаться, радовать себя и других. Это плохо, – задумчиво сказала Лена. – Только теперь с внуком пытаюсь этому учиться.

– Но ведь бабушку ты удивляла и радовала.

– Чем? Опять же хорошей работой, помощью.

– А я слова Черчилля в детстве услышала и на вооружение взяла. Я не стояла, когда можно было посидеть, и не сидела, когда можно было полежать. Думала, сто лет проживу.

– Не оговаривай себя. Взрослой вкалывала будь-будь. Без ложной скромности могу утверждать, что мы с тобой жили по принципу Льва Ландау «Стремись к невозможному – получишь максимум». И не просчитались. Помнишь, радости не было границ, когда нам что-то удавалось. Я и сейчас отчетливо представляю эти прекрасные моменты. Само собой были и промахи, но они случались нечасто. И мы всё делали, чтобы они со временем обернулись победой. Нам самолюбие не позволяло, чтобы нас оттесняли на обочину.

– Мы не перекладывали свои проблемы на чужие плечи. Сами расплачивались за свои ошибки, сами выкорчёвывали свои обиды.

Лена опять бабушкино детство вспомнила.

– С какими счастливыми глазами она рассказывала мне об органе! Папа ее совсем маленькой на концерты возил. Он земским доктором был. Родители погибли, и она малолетней оказалась в деревне на попечении дяди. Оставила школу, по дому работала, батрачила на помещика. Единственной ее радостью была церковь. Вспоминала: «Бывало бегу с барского поля, ног под собой не чуя. В речке обмоюсь и скорее в храм к заутрене, чтобы не опоздать ни на минуточку, успеть глоточек радости получить. (Во сколько же она вставала?) Свой огород обиходила после господского. Иначе забьет до полусмерти».

Мужественно переносила лишения, на что-то надеялась, во что-то хорошее верила. И меня учила, что праздники – это награда, их надо заслужить, чтобы с чистой совестью отдыхать. А еще объясняла, что руки человеческие в труде должны меру знать. Жалела меня. И я ее. Мне-то намного легче жилось, чем ей. Случалось, прижмет меня жизнь, так сразу о ней, о бабушке моей любимой вспоминала и справлялась с проблемами. Холодно, пусто без нее в доме стало.