Реквием, стр. 103

– А я вспомнила свое пальто пятьдесят шестого размера, купленное для меня в «уценёнке», когда я училась в пятом классе, и свой вопрос матери: «Мне теперь его до пенсии носить?» Тогда мне пенсионный возраст человека казался концом жизни.

– А помнишь, на выпускном вечере за успехи в учебе учителя подарили тебе книжку о Мате Хари. Явно с намеком. Они видели внешние «многообещающие» проявления твоего характера, а что душа ранимая – не замечали. Потому что даже когда тебе было очень трудно, ты всё равно улыбалась. Не сумели они ключик к тебе подобрать, не поняли тебя, не дотомкали. Поди, бабуля твоя так говорила?

– Было дело, говорила. Только я не считала себя вправе требовать от всех понимания. Мне некоторых, отдельных хватало. А ты с детства была шустрой, мастерицей на шалости. Живости тебе было не занимать. Не желала подчиняться, бунтовала.

– Славилась выкрутасами, хотя подспудно понимала, что плохо делала. А в твоей голове дурное не оседало, мимо пролетало и проскакивало.

– Меня постоянно что-то внутри сковывало. Может, патологическая, прямолинейная честность. А тут еще бабушка говорила: сегодня соврал, завтра украл, послезавтра убил или предал. Это впечатывалось в мозг.

– Вот и вырос правдолюб и «правдоруб», – рассмеялась Инна.

– А вокруг замечала ложь, непорядочность, несправедливость. И это обостряло мое желание быть хорошей, укрепляло мои поиски самой себя, своего места в окружающем мире. Было бы странно, если бы я в чём-то поддержала гадкого человека. Это не мое. И уроки доброты мне не надо было преподносить. Я в любой момент готова была помочь любому, даже чужому. И все же я полностью не доверяла даже своему внутреннему голосу. Осторожничала.

Для меня в детстве слова «глупый» и «злой» были синонимами. Я не представляла себе, чтобы умный совершал злодеяния или гадости. В голове не укладывалось. В этом я на Аню похожа. Хитрых и наглых людей остерегалась. Видела их насквозь, но не умела словами дать отпор, вот и сторонилась.

И все же в школе меня часто прорывало. Чего только себе не позволяла! Я вот думаю: страх перед наказанием удерживал от шалостей или боязнь, что посчитают невоспитанной?

– Я в тыкву боялась получить. Бабка почему-то все больше по голове норовила врезать.

– Не понимала я себя и злилась на свою нерасторопность, умственную заторможенность, на неумение отбрить, за излишнюю неуверенность и беспомощность, унижающих меня. Догадывалась, что не достает мне остроумия, что не хватает духа твердо и жестко ответить взрослому обидчику. Я же в уме проговаривала достойный ответ, но не доверяла себе, своей способности справиться. И слова застревали в горле, не слетали с языка. А иногда достойный ответ являлся позже, когда выходила из ступора, когда «поезд давно ушел». Взрослому, в отличие от ровесника, не врежешь в ответ на его подлость. Такая вот у меня была реакция на несправедливость и ложь. Я только в работе считалась скорой и ловкой.

А ты была быстра и остра на язык. Я тебе завидовала. И во взрослой жизни хроническая заторможенность мне часто мешала, особенно при общении с наглыми субъектами. Казалось бы, сущая нелепица, а держит в тисках по сию пору. Всю жизнь с ней борюсь, но полностью исторгнуть из себя не могу. Выползает она из укромных уголков моего мозга и напоминает о себе. И чувство юмора у меня не самое лучшее. Над многими вещами мне просто не хочется шутить. Боюсь кого-либо задеть, обидеть. Это врожденная или приобретенная робость?

– Налицо навязчивая идея. Она-то и возвращается к тебе снова и снова, – рассмеялась Инна. – Если семнадцать лет жить под гнетом, по приказам, если не поощряется самостоятельность, трудно избавиться от неуверенности. У тебя неизлечимая травма раба.

– Вспомнила достопамятные времена. Да, крепко меня стреножили в детстве. Не давали спуску. В школе я была на высоте, а дома уменьшалась до размера бесприютного щенка. Я и теперь иногда, как прежде, чувствую себя в смирительной рубашке.

– А у меня не было сдерживающих факторов и тормозов.

– Ты была предоставлена самой себе.

– И вроде бы необузданностью темперамента не отличалась. Скорее невоспитанностью. Повинуясь некоему внезапному импульсу, могла «выдать на-гора» что угодно и кому угодно. Открыто выказывала свою неприязнь. Была суматошной, бестолковой. Меня обуревало нетерпеливое желание всем доказать свою самостоятельность.

Инна вдруг прыснула в ладони:

– Ты хоть помнишь, что означало в нашем детстве словцо «срака»?

– Что-то крутится в голове… Нет, не знаю.

– Задница. От чего оно производное уже догадалась? А не помнишь, потому что сама не употребляла. Я же его куда надо и не надо совала. Еще слово котях. Туалетные мотивы. Держалась красивой легенды, что я смелая, раз такое могу сказать. Вот дура была! Не прижились в современной жизни многие словечки из нашей юности. Помнишь: маруха, лабать.

– И не надо.

– Мать жучила меня по всякому поводу и без повода, да что толку. Следовать ее советам не было моим правилом. И усердием я не отличалась. Она злилась, мол, чем только твоя голова забита. Естественно, что устраивала разнос или охаживала хворостиной. Было бы за что! Ладно бы я сподличала или еще чего выкинула в том же духе, а то ведь часто просто под горячую руку попадала. Но больше всего я ненавидела жалостливые, но не очень искренние взгляды некоторых соседок. Помнишь Михайловну? Ох уж это мне пресловутое воспитание! Только недолго я позволяла себя хлестать!

– И это при ангельском личике! Неожиданная несовместимость поведения и внешности. Для меня самым чудовищным наказанием было, если не пускали в кино. Трагедия!

– Для меня тоже. Помню, твоя бабушка моей матери с усталой укоризной говорила: «К слову пришлось, вот девчонка и высказалась. Может, по делу? Не просто на чужих замахивалась, себя защищала. Разве всегда молчать лучше?»

– Оставаться безучастной она не могла, если ребенка стегают. Да и не в деревенских это обычаях. Трудно нам давались хитросплетения взрослой жизни!

– Еще твоя бабушка говорила: «Мария, повремени с приговором. Попробуй разобраться и определиться, на чьей она стороне, а потом уж наказывай или, напротив, возникай по отношению к взрослым, им претензии предъявляй. Сначала пожалей, отогрей, потом уж