Колокольня 2002, стр. 32
Озлобленность одних, подлость и предательство других, трусость третьих, идиотизм и дубиноголовость четвертых... И так далее.
Уголовное дело 1078. Дело «по изготовлению и сбыту самодельной электромузыкальной аппаратуры». Какой бред! Это дело по песням. И никак по-другому.
И все в нем, как в этой басне. Заменим лишь «аппаратуру» на «траву». Перевернем страницу, и вот они — реальные люди, надевшие положенные им по сюжету маски зверей, заговорившие человеческим языком с присущей каждому фразеологией. А далее — все точно по сценарию 1078.
Только уже не так грустно, как тогда.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Скворец — Новиков А. В.
Воробей — Богдашов С. А.
Журавль — Собинов А. А., директор комиссионного магазина
Хорек — Репьевский С. Л., потенциальный предатель
Комар — Комаров А. Ф., судья
Шакал — Анищенко О. А., следователь, майор милиции
Росомаха — Шадрина С. Г., прокурор
Два Козла — Ралдугин В. С., Шистеров В., дознаватели
Народные заседатели,
Члены суда:
Муфлон — Байшев П. В.
Серая Мышь — Ермакова В. И.
Белая Моль — Мухина С. А., секретарь суда
Адвокаты:
Удав — Бутасов Н. А., адвокат Скворца
Ястреб — Михайлович И. В., адвокат Воробья
Дикобраз — Вахновский Б. А., адвокат Журавля
Лиса — Шаева Л. П., адвокат Хорька
Свидетели:
Мерин — Одоевский С., урожденный Парашин
Боров — Кирюшин В.
Баран — Комаров В.
Бык — Бикмаев Р.
Мул — Ахметзянов
и другая трусливая сволочь.
Эксперты:
Ишак — Ефимкин О. В., гл. техн. эксперт, работник ПО "Вектор"
Коза — Петрова, эксперт-экономист по ценам
Навозный Жук — Соловьев, технический эксперт
Дятел — Стеблецов, эксперт-пожарник
Бульдог — Вадим Очеретин, писатель, член Союза писателей СССР
Петух — Евгений Родыгин, композитор, член Союза композиторов СССР
Две Гиены — филеры
Подсадная Утка — Яблонский А.Ю., осведомитель-сексот, подсаженный в камеру под фамилией Ермаков.
Лев — Андропов Ю. В., Генеральный Секретарь ЦК КПСС
Действие происходит в 1984 году.
ПРОЛОГ
О, жизни соль! Цена твоя и горечь
Не властны описаниям пера,
Когда душа его, подобная лампаде,
От ветра дрогнув и цепляясь за фитиль,
Коптить готова аспидною сажей,
Себя уверя: «Лишь бы живу быть,
Хоть как то, но гореть,
Лишь вместе с ветром в бездну не сорваться,
А стены стерпят — можно побелить!..»
Потомки это сделают отменно.
Тому порукой их извечный нрав —
Искать истоки истины безгрешной,
Чтоб набело записывать ее
По-новому затачивая перья —
Нам важно только, в чьих они руках,
Какие строки из-под них родятся,
Как долго, властвуя умами, проживут,
Покуда сажей обратятся
На стенах Вечности, а пламя и фитиль
Начнут опять привычную работу…
И вновь замкнется круг. И вновь Перо
Начнет терзать страдалицу-бумагу,
Используя безропотность ее,
Узором шрифта тело облачая,
Оно, Перо, командует и, след
Оставив за собой и ставя точку,
Дает ей жизнь, законность, силу, власть,
Чтоб тут же ей бесспорно подчиниться,
Чтоб все вокруг бумаге подчинить,
А самому исчезнуть и пропасть.
Чтоб над бумагой новой проявиться!
… … … … … … … …. … … … … … … …
Владел и я бумагой и пером,
И поджигал фитиль своей лампады
От множества огней. Но все они угасли,
Оставив копоти в листах корявый след
И горечь непостигнутого слова.
И вот, о чудо! Собственный кремень,
Промоченный невинными слезами,
Искру швырнул на трут
И, повторяя пламя угасших фитилей,
Набросился на жизнь,
Как убежавший узник,
Приговоренный к вечности в стенах,
Любуясь каждым словом,
Пока оно не обратилось снова
Под спудом вечности
В рассыпавшийся прах…
ГЛАВА I
В лесах, которые теперь упомнят вряд ли,
Кишащих насекомым и зверьем,
А также прочим земноводным гадом,
Жил-был Скворец, и речь пойдет о нем.
Хотя, не просто жил — владел бесценным кладом —
Он пел и, песней оглашая лес, зверью по нраву был
Веселым смехом и правдивым слогом —
Он был для всех почти что полубогом,
И слава долетала до небес.
Слагал стихи, но попусту трудился —
Малиновки и стаи соловьев
Позиций не сдавали без боев —
Такие сладкие вещали дифирамбы,
От румбы-мумбы и до самбы-мамбы,
Что хоть беги с насиженных краев!
Лев щедро одарял певцов угодных —
Пожаловал им титулы народных,
Оклады дал, а бедного Скворца,
Коль тембра голубого не имел он,
Забыли от начала до конца.
И стали повод подбирать для «дела».
Однако наперед заскакивать не станем —
Всему пойдет черед.
И, хоть порою любопытство верх берет,
Оставим сей удел пока галдящим стаям.
Итак, коль мзды за песни он не брал,
(За правду-матку редко деньги платят!)
В один прекрасный день сказал он: «Хватит!
За что же я всю жизнь голодовал?
Пора подумать о себе, о детях.
В конце-концов о том,
Что есть еще скворцы на белом свете.
Хотя бы им помочь окрепнуть, опериться —
Глядишь, еще один певец родится!», —
И лег передохнуть на сеновал…
Как неожиданно прозрение Господне
Приходит к нам, и мелочь бытия
Толкает нашу мысль по шатким сходням,
Назло волнам,
На берег неизведанный и зыбкий.
И мы, судьбу поймав в стремительной улыбке,
Себя вдруг спросим: «Где был раньше я?..»,
Вот так и наш Скворец, упав на сено,
Воскликнул, как ужален: «Вот оно!
Как просто все и как обыкновенно —
Трава в лесу до самого колена,
Косить ее пора давным-давно!
А дальше, погрузив ее и сдав в „Заготлестрав“,
Разжиться хоть одним рублем
(Сей лес был полон денежным зверьем),
А песни можно петь бесплатно…» —
И наш Скворец заснул, решив на том.
II
Морфея царство — сладкие пенаты.
Сомлел Скворец и сладкий видит сон:
Сидит на самой верхней ветке он,
И глаз куда ни кинь — кругом пернаты,
Скворцовы песни дружно подхватив,
На разный лад опробуют мотив.
А кто талантом петь не наделенный,
Спешит подстроить струнные лады,
И в клавиши серьезно целя клювом,
Кричат наперебой: — Послушайте, спою вам,
Похвалите, ей-богу, за труды!
— Давайте в лес соседний полетим,
Пускай бесплатно, пусть себе в убыток,
Споем и им, зато споем им то, что мы хотим!
— Довольно слуху тех елейных пыток,
Которые с утра и до зари
Малиновки-наложницы щебечут!
— Пускай у Льва теперь хоть рвут, хоть мечут,
Не будем голубыми, хоть умри!
Пусть всем не угодим, кого-нибудь обидим,
Но петь давайте то, что видим!
Но петь давайте то, что все хотим!
Не все у нас в лесу красивы-гладки —
Вон, Волк Медведю так и лижет пятки,
А Зайца бедного совсем со свету сжил,
Хоть Заяц в нашей роще — старожил.
И виноват лишь в том,
Что, как Баран, не хочет жить скотом
И дать не хочет взятки!
— А Борова возьми. Так этот Боров
Сжирает все — не хватит рук носить!
А у него попробуй попросить —
Живьем сожрет — такой противный норов!
А дальние леса возьми, там что творится?
Рассказывали мне, живет там птица,
Как вызубрила слов один десяток,
Талдычит триста лет — другой заботы нет —
Зато во всем достаток!
— И Льву нашептывает на ухо, поганка.
— Давно по ней соскучилась берданка!..
А дальше все исчезло, лес глухой
Вдруг холодом повеял, и урчанье
Из-под гнилушек-пней полезло, чей-то вой
Посеял страх… И скорбное звучанье
Слонялось по лесу, как в сенцах домовой.
Шакал примчал, облезлый зад прижав,
Ехидна… Два десятка жаб…
И тварей всяческих несчитанная бездна,
На брюхе ползая и скаля пасть вокруг,
Змеиным шипом поперхнулась вдруг
И, ухмыльнувшись мстительно,
Исчезла.
III
Наутро, солнце глянуть не успело,
Скворец на всех ногах к соседу Воробью.
— Привет,