Колокольня 2002, стр. 20
Сквозанули, видел я, только следом засвистело.
Ни строки, ни письмеца, ни махорки пачки мне.
Да я не ждал. Мне б только знать, что помните.
О поганого да грешного меня не запачкайтесь –
С вшами в камере – оно не то, что в комнате.
Я читал, слыхал и в радио, и в теле
Про лужайки ваши, да костры, да дифирамбы.
Так случись, что не было б того апреля –
Дули б в прежнюю дуду и были рады.
А теперь Иосифа грызете, Леньку топчете,
Тряпки красные – пинком! – хворь кумачную.
Молодцы, ребята – вы как я не кончите.
Потому что так, как я, вы не начали.
Слава богу, не знавали корки черствой
В душегубке на троих поделенной.
Где хрипи: «Попить!», – а в кружке льда горстка.
Крикнешь: «Дайте кипятку!», – а в ответ: «Не велено».
И с этапа на этап с заломленными клешнями –
От стальных браслетов цыпки на запястьях, –
В том краю, где на болотах – с лешими.
Где от века все поделено на масти.
Я имею право. И деру сегодня связки
Тем, кто строит свои струны в унисон моим.
На болотине, хотя, все подернулося ряской
Над утопшим, перестраданным моим.
Ярлыки, что на помои мне поналяпаны,
Мне не в стыд. Да и не первому носить.
Я имею право. Я плевался кляпами.
Сколько с кровью их по матушке-Руси.
Журавли над лагерем
Журавли в который раз
Над землей состроят клин,
Лето, выжженное в дым,
Оставляя позади.
В небо голову задрав,
Я машу вам не один –
Мы так свято верим в вас
И вслед всем лагерем глядим.
Журавли в который раз
В сером небе станут в строй
И поманят за собой,
Да не вырваться никак.
И покатится из глаз
Дождь холодный и сырой,
И отчалит вдаль косяк,
Окликая грешных нас.
Журавли над лагерем –
В сердце острый клин.
Журавли над лагерем –
Ангелы земли.
Журавли над лагерем –
Радостная весть.
Птицы-бедолаги, вы
Не садитесь здесь.
Жизнь моя средь бела дня
Подпирала небосвод
И отмеренные дни
Собирала в долгий клин.
Но с вами грешного меня
Разделяет только год,
А с любимой – верной ли? –
Разделяет не один.
Журавли над лагерем –
В сердце острый клин.
Журавли над лагерем –
Ангелы земли.
Журавли над лагерем –
Радостная весть.
Птицы-бедолаги, вы
Не садитесь здесь.
Сон в столыпинском вагоне
На полустанках снег колючий,
Как проволока на ветру.
И от моей свободы ключик
Конвойный прячет в кобуру.
Горят поля и дразнят дымом
Через решетное окно,
И пролетает воля мимо,
Как в злом ускоренном кино.
Давай гудок и, с богом, трогай,
Табачной мутью застилай,
Пусть мне мечтается дорогой
Под стук, под гомон и под лай.
И ночь, как черная могила,
Стучит и ломится в окно.
Приснился сон? Или так было?
Давно, красиво и тепло.
Через плечо змеились волосы
И мне спадали прямо в горсть.
И говорила нежным голосом:
«Ты до утра желанный гость».
Окурков белые скелетики
Задохлись в собственном чаду.
Ты голая, в одном браслетике,
В каком, не помнится, году.
А конь железный бьет копытами
И все не жмет на тормоза.
И снова кажутся забытыми
Твои печальные глаза.
Вагон качается и блазнит,
Ему, как пьяному, точь-в-точь.
Давай себе устроим праздник –
Друг другу сниться в эту ночь.
На полустанках снег колючий,
Как проволока на ветру.
И от моей свободы ключик
Конвойный прячет в кобуру.
Но в этой безнадеге даже
Стучит мне в темя колесо,
Что я вернусь когда-то так же,
Как ты ко мне вернулась в сон.
ГАЛЁРКА, ША!
Кино, кино...
Слабый пол – весь как зараженный микробом –
Прямо в космы повцепляется вот-вот.
Кинопробы, кинопробы, кинопробы:
Всех попробуют, но кое-кто пройдет.
Интер-Верочка уже есть.
И смотри, какой с нее был сбор!
Людям что, им по глазам – хлесть! –
На постелях верховой спорт.
Победила та, что полом всех слабее.
Но опять же, по параметрам сильней.
Не синеет, не бледнеет, не краснеет –
В общем, все надежды связанные с ней.
И сказал режиссер так:
«Обещаю битву масс у касс.
Мы поставим половой акт.
И, может, даже не один раз».
Сценарист корпит, на пуп пускает слюни,
Вяжет флирты, вояжи и куражи.
Акт давай! Тогда никто не переплюнет.
Акт давай! Да чтобы от души!
И поменьше разных там дряг –
Это так народ поймет, промеж строк.
Где сомненье – там давай акт.
А где собранье – там давай рок.
Дело сделано. Читаешь – нету мочи.
Можно ночью прямо даже без жены.
И снимать такое надо только в Сочи,
Чтобы были уже все поражены.
Дубль – раз, режиссер – ас:
«Совокупленных прошу млеть.
А, ну-ка, Маня, расчехлись и – фас! –
Получается, гляди-кася, комедь».
Бабки с дедками глазеют: «Неприлично!
Совращает девка внаглую юнца.
И с лица-то вроде все фотогеничны,
А только что-то их снимают не с лица».
Есть у девки, что смотреть, факт.
И у парня, что смотреть, есть.
Но: «Третье действие... Шестой акт...»,
Мать честная, нешто впрямь – шесть?!
Давка, драка, ор с симптомами психоза –
На премьеру прорывается толпа.
Вот что значит точно выбранная поза.
Вот что значат эти слюни до пупа.
Первый приз. Режиссер – маг.
Возвести его тотчас в сан!
Ведь он с искусством совершил акт.
А вот дите уже родил сам.
О женском атлетизме
Не тронь гантели, Клара,
Тебе еще рожать!
Не надо этим марам
В журналах подражать.
Ты, видимо, забыла,
Что «торс» – не значит – «бюст»,
И что избыток силы
Не есть избыток чувств.
Не надо, Клар, железа
И в три обхвата грудь –
К тебе и так не лезут,
Ты это не забудь,
Что в Древнем Риме бабы,
Хоть с гирей не дружны,
Хоть телом были слабы,
Зато в любви нужны.
А ты забыла это
И превращаешь дом
В отвалы вторчермета,
В сплошной металлолом,
Пуляешь эти ядра,
Метаешь молота –
Ах, Клара, нам не надо
Такая красота.
Соседских-то лелеют
И холят мужики,
И все меня жалеют –
Мне это не с руки.
И сравнивают хмуро,
Чуть только подопьют,
Мою с твоей фигурой –
Того гляди, побьют!
А взять твои подруги –
Таким не крикнешь: «Цыц!»
Надень на них подпруги –
Ну, чисто – жеребцы!
Они-то не за мужем,
Им, по всему видать,
Мужик не больно нужен –
Им с гирей благодать.
Меня же балерины,
Неровен час, прельстят –
Хожу, как на смотрины,
Один в Большой театр.
Там насмотрюсь – убиться!
А как приду домой,
Пощупаю твой бицепс –
И весь как неживой!
Ну, что ты за подруга?
Ну, что за красота?
Тебе быстpей кольчуга
Подходит, чем фата.
Чугунная булава
И прочий инструмент.
Ах, Клара, моя Клава,
Прости за комплимент.
Во сне и то нет сладу,
Кидает в дрожь и пот:
Ко мне, как к спортснаряду,
Любимая идет.
В одиннадцать подходов
Берет меня на грудь...
Не дайте стать уродом,
Спасите, кто-нибудь!
Собачий вальс
Мне приснился кошмар. Но не ведьмы, и не вурдалаки.
Я подушку кусал, одеяло во сне чуть не сгрыз.
Мне приснилось, что все мы отныне – собаки.
То ли высшая воля свершилась, а то ли каприз.
И теперь наш собрат всякой масти, от белой до черной,
Поливает углы и легко переходит на лай,
И живем мы теперь в образцовой большой живодерне,
Как туземцы, которых увидел Миклухо Маклай.
По породе и жизнь: беспородный – считай, неудачник.
С родословной – похлебка с костями и спать в нумера.
А которые просто собаки – тех в общий собачник.
Раз, два, три... Раз, два, три... Раз, два, три... На троих конура.
Разделились на догов-бульдогов. И мелочь живая.
Кроме белых болонок к себе никого не пустив,
В окруженье легавых московская сторожевая
С доберманами, глядь, уплетает мясцо без кости.
И совет кобелей (и такой был – а как же иначе!)
Огласил: «В