127 часов. Между молотом и наковальней., стр. 41
Я извлек трехмиллиметровое колечко и стал изучать деформированную часть, но руки у меня тряслись, и кольцо я уронил. Оно упало куда-то в темноту, и одна из тех вещей, о которых я только что размышлял, со всей ужасной очевидностью предстала передо мной. Самый кошмар был в том, что я мог уронить его с полки. Светя себе налобным фонарем, я голыми пальцами рылся в снегу — и нашел черное резиновое колечко. Через пять минут горелка шумела, снег топился, и я понял, что поймал свой шанс.
Чем дольше я боролся с пургой, тем труднее становился траверс. Из-за летящего в лицо снега и режущего ветра я не мог снять очки. Но и в очках я ничего не видел: зеркальные фильтры пропускали не более половины света от налобника. Поэтому, чтобы найти подходящий путь, очки приходилось сдвигать наверх. После часа крутого траверса непросматриваемых склонов, круто обрывающихся вправо, я вышел на живую снежную доску. Доска лежала чуть ниже покрытых льдом скальных сбросов, которые все-таки метров на пять просматривались. Я попытался пролезть по скале, но смог преодолеть только метров десять, пока склон не стал для меня слишком сложным. В принципе-то я мог карабкаться вверх по смешанному рельефу в своих пластиковых телемарковских ботинках, но обледеневшие скалы пятой категории — это чересчур, особенно с тяжелым рюкзаком на спине. Еще час я пытался пробиться через скальные сбросы и в итоге все-таки нашел путь на южную вершину. Когда же я добрался до пещеры, то увидел, что она забита снегом. Я слишком устал, чтобы разгребать снег, поэтому просто вытащил спальный мешок, заполз в него и отключился.
На следующий день пурга прекратилась, но мне предстояло два раза траверсировать гребень Хало горы Холи-Кросс, и меня беспокоило, успею ли я это сделать. Для того чтобы от пещеры дойти до главной вершины, я должен был взойти и траверсировать три промежуточные вершины — каждая из которых была выше 4000 метров. После этого мне нужно было вернуться, и опять через эти три вершины. И после того как я вернусь к пещере, мне нужно будет пройти в обратном направлении весь путь через две вершины горы Нотч. И только преодолев девять вершин высотой около 4000 метров, я возвращался к своим лыжам. А потом меня ждал пятнадцатикилометровый спуск с финишем у автомобиля. Из-за вчерашнего происшествия с горелкой и потери бензина я смогу натопить только два литра столь ценной воды — менее чем половина того, что мне требуется. Если не смогу натопить нужное количество воды, я не смогу приготовить овсяные хлопья и белковый коктейль на завтрак, а значит, мой рацион сведется к пяти шоколадным батончикам — единственная имеющаяся у меня еда, которая не требует приготовления. Организму на день тяжелой работы требуется вдвое больше.
Солнечная и теплая погода, красивый впечатляющий пейзаж быстро разогрели мою самоуверенность, и об отступлении я больше не думал. Я опомниться не успел, как быстро — всего за пять часов — пролез гребень Хало и оказался на вершине Холи-Кросс, откуда очень четко рассмотрел и лыжные трассы, и главные вершины хребта Элк, окружающего Аспен с запада. Во время восхождения я должен был полагаться на свои силы, на свою акклиматизацию и идти так, чтобы не выходить за границы возможностей организма, но не допустить и того, чтобы организм заголодал. Я понял, что, если буду избегать ненужных движений, моя выносливость будет гораздо выше. Через час после того, как ушел с вершины, я шагал по следам, оставленным моими же телемарковскими ботинками, вдоль пологого гребня, который должен был вывести меня на каменистое поле южной предвершины Холи-Кросс. На подветренной стороне подковообразного скального выхода висел большой снежный карниз.
Неожиданно снег впереди меня издал резкий звук, и я инстинктивно прыгнул вправо, зацепился за скалу. Быстро бегущая трещина прочертила полукруг вдоль всей границы подковообразной скалы, отделяя карниз от дальнего края снежного поля до того места, где я находился секунду назад. Пока я прыгал по скалам в поисках безопасного местечка, снежное поле отвалилось и исчезло внизу. Что меня поразило: после первого треска, с которым отломился карниз, больше никаких звуков, никакого шума не было. Перебравшись по камням к южному краю дыры, которую только что проделал, я осторожно выглянул за обрыв. В ста пятидесяти метрах ниже сорванный карниз рассыпался на склонах чуть выше замерзшего берега озера Баул-ов-Тиэрс. Я осторожно отполз от обрыва, думая, какой печальной судьбы мне удалось избежать. Перед моим мысленным взором так и вставал вид моего размолоченного тела, перебитого скальным выступом, валяющегося посреди снежного месива. «При таком падении не выжить, это без вариантов, — подумал я. — Валялся бы внизу с размозженной башкой под тоннами снега и льда». Самое же неприятное, что я никак не отметил этот карниз по пути вверх. Я оглянулся: мои следы обрывались у края пропасти. Карниз мог обвалиться; это непреложное свойство всех карнизов — рано или поздно они обваливаются. Мне просто повезло.
Пройдя через все промежуточные вершины и через две вершины горы Нотч, я перепаковал рюкзак и вернулся к своим припрятанным лыжам уже в сумерках. До машины оставалось двенадцать километров по расстоянию и 1200 метров по вертикали, их я прокатил на лыжах уже в серебристом свете луны. Около девяти вечера, когда гнал вниз на лыжах по заснеженной летней дороге, на безлесом склоне я вспугнул оленя. Он метнулся в лес, непринужденно пропахивая полутора-двухметровый рыхлый снег. Вспоминая свое неловкое продвижение по лесу на лыжах в таком же снегу, я позавидовал оленю. Впрочем, по сравнению с голодной волчьей стаей олень будет таким же неуклюжим, как я по сравнению с ним.
В следующий вторник, почти сразу после того, как я вернулся из своего пятидесятикилометрового путешествия на Холи-Кросс, мой сосед Брайан Пейн серьезно упал, катаясь на лыжах, и в тяжелом состоянии загремел по скорой в интенсивную терапию. Через несколько минут после того, как я прибыл в Больницу долины Аспен навестить Брайана, выяснилось, что мой друг Роб Купер лежит там же на операционном столе после падения на сноуборде. Купер сломал правую кисть, лучезапястный сустав и лучевую кость. Брайан пролежал восемь дней в интенсивной терапии и еще пять дней в реабилитации с коллапсом легкого, раздавленной