Эльфийская сага. Изгнанник, стр. 107

бесшумно. И, протянув серебристую ладошку, улыбнулась: - Позвольте помочь.

Губы темного искривила усмешка. Хватит с него помощи. Мало того, что светлые

видели его бесчувственного и беспомощного, пока тащили сюда, мыли и перевязывали

раны, так теперь еще и лицезрят его бессилие сейчас, когда он на ногах. Какой из него

воин, а тем более шерл Его Величества, если он даже самостоятельно спуститься с горной

тропы не в состоянии?

Габриэл дернул бровями – правая ладонь сияла чистыми бинтами. Ему еще долго не

коснуться рукояти клинка, не вкусить азарта битвы, не испить торжества победы. Какой

от него прок? Все свое великое эльфийское существование он был воином, одним из

лучших – его боялись, трепетали пред его бесстрашием и преклонялись пред ратным

мастерством. А кто он теперь? Никчемная обуза, повисшая на шее вчерашних врагов, смилостивившихся перед искалеченным и сломленным жизнью изгнанником. Выше

унижения и позора Габриэл себе и представить не мог.

- Сам справлюсь, - процедил он и, отлепив плечо от красноватого ствола, покачиваясь и спотыкаясь, поплелся вниз. Гулко захрустел снег, ломающийся под

сапогами, жалобно осыпалась льдинками ольха.

В спину парню ветер бросил шепот мудрого Эстрадира:

- Глупый гордый мальчишка.

* * *

Травяной отвар давно остыл, но Габриэл к нему так и не притронулся. Склонив

голову над перламутровой чашей с жемчужным питьем, главнокомандующий томился в

неизвестности, раздираем сомнениями и мучаем неопределенностью. Какое будущее

уготовила ему Луноликая Иссиль? Чего от него ждала? Вновь стать орудием чужой воли

или бежать от прошлого, избрав собственный путь, пусть и присыпанный пеплом ошибок

и обагренный кровью неудач?

Перетянутая льняными лентами правая кисть неподвижно лежала на столе. В

серебряном шитье двойного рукава мигали искорки горящих фитилей. Габриэл вздохнул и

поморщился – от боли в ребрах кружилась голова. Он переоценил силы, и дневная

прогулка по горному склону едва не свалила его с ног. Но каково ему, легкому, уверенному и могучему доселе воину, сейчас обратиться в жалкую развалину, стать, подобно древнему старцу, доживавшему отведенные в подзвездном пределе скорбные

часы. Невыносимая истина, которую разум не принимал, а сердце, разрывающееся от

отчаяния и боли, и вовсе отторгало, как яд.

Трапезная давно опустела и меж высоких столов плыла миловидная кухарка с

подносом. На узорное серебро ложились бокалы и неглубокие фарфоровые тарелочки, серебряные ножи и ложки. Изредка, она косилась на темного эльфа – но он, как и

предыдущие часы, сидел с опущенной к чаше головой и молчал. Растрепанные локоны, отливающие сапфировым блеском, трепетали воздушные потоки. Капельки самоцветных

камней на черном, богато украшенном полукафтанье, вспыхивали звездами.

Из коридоров плелись отзвуки эльфийских голосов, тихие мелодии и печальные

песни. Снаружи скорбно и пронзительно стонал безжалостный ветер, суровое небо

153

плевалось дождем и снегом. Кухарка поставила на поднос последний прибор и удалилась, а когда вернулась – взялась тушить светильники. По блестящим стенам и потолку

поползла лиловая тень, будто покои зачехлили синим шелком из Халлии.

Остин Орлиный Глаз сел напротив. На Габриэла это не произвело должного

впечатления - парень даже не шелохнулся. Владетель Ательстанда сцепил пальцы в замок

и уставился на сородича. За правым плечом одноглазого высился гибкий, молодой Люка.

Руки эбертрейльца покоились на рукояти клинка. За левым грозной зеленоватой тенью

расплывался Мардред.

- Леди Миллиана, оставьте нас, - попросил Остин.

Кухарка повернулась, поклонилась, блеснув в золоте волос жемчужным гребнем и

хлопнула дверью. Трапезную накрыло тишиной – только тяжелое дыханье огра и

посвисты горных ветров нарушали хрупкую вечернюю безмятежность просторной

обители Детей Рассвета.

- Как ваше самочувствие? – Светлые эльфы почитали гостеприимство - святыней и

чтили не меньше иных добродетелей.

Их вера издревле держалась на трех столпах: милосердие, справедливость, гостеприимство; «будь перед тобой друг или враг не поступись верой», говорили

сотканные светом, «не отринь заветов предков, не запятнай себя ненавистью».

- Мне не на что жаловаться.

Остин кивнул и поглубже вздохнул – он был заметно напряжен и осторожен, и все

еще опасался коварства и изменчивой, непредсказуемой