Низвержение Жар-птицы, стр. 74

стороны, он чувствовал, что Аверя повел бы себя так же, и лучше понимал тех людей, которые и в эту смуту и в предыдущие губили других, с которыми у них вроде бы и не

было повода враждовать. Благодаря этому поступку Максим словно побратался и с

Аверей, и со всем этим миром, и теперь испытывал почти радость, как и оттого, что ценой

человеческой жизни все же выбрался с друзьями на чистое пространство и мог

беспрепятственно продолжить путь к своей цели.

Петр не мог разглядеть в подробностях три маленькие фигурки и скорей

интуитивно понял, что эти дети – те самые, появления которых он ожидал с начала

сражения. Вскрик царевича не был, однако, радостен, и Стешин не спрашивал, почему.

Ребята уже начали подниматься на первый уступ и, обладая значительной форой, могли

бы затеряться в горах на время, достаточное им для поисков Жар-птицы. Лишенный казны

Петр не располагал должным количеством таланов, чтобы, упустив раз Максима, быстро

его найти. Дорога в обход, даже верхом, была бы слишком длительной, а скакать

напрямик мешала кипевшая на склоне холма рукопашная схватка. Дисциплинированность

и выучка солдат противостояли численному превосходству мятежников, не исчезнувшему

и после бегства арьергарда. Сила клада отсеяла робких, и остались лишь те, кто, подобно

иной собаке, получившей пинок, не удирал, а накидывался с удвоенной яростью. Но если

Стешин прекрасно понимал настроение царевича, то не менее четко видел и

единственный выход, как и люди, которым надлежало осуществить идею – столь же

величественную, сколь страшную. Еще до боя Стешин отвел лошадей назад, зная, что в

обороне от кавалерии мало проку. Теперь резерву следовало, оседлав коней, пробить

брешь в рядах бунтовщиков, которой мог воспользоваться Петр. Для этого требовалось

ударить в лоб пьяной от крови толпе, за одну минуту убив чуть ли не столько же людей, сколько их уже пало, а значит, погибнуть и самим, поскольку при таких условиях

фактически приходилось менять голову на голову. Стешин обернулся, вглядываясь в

бородатые, нахмуренные лица, нет ли на каком из них нерешительности, и, не обнаружив

таковой, возгласил:

– За нашего государя, ребятки! С Богом!

Приказ исполнен был незамедлительно; пехотинцы раздвинулись, давая

оперативный простор штурмовой группе. Согласованность действий была на том уровне, который практически исключал избыточные потери, и лишь двое или трое не столь

расторопных солдат оказались в итоге под копытами своих же всадников. Первые

вражеские шеренги были буквально смяты изначальным напором почти без жертв со

стороны атакующих. Однако скорость обеспечивающих прорыв ратников падала по мере

того, как они углублялись в расположение опомнившегося неприятеля. Чудилось, что вот-

вот – и стиснутый врагом конный клин вообще остановится и будет истреблен, так и не

выполнив поставленной перед ним задачи. Но место убитых и раненых на его острие и

краях солдат тотчас же занимали другие, чтобы спустя секунду или две разделить их

судьбу, однако продвинувшись несколько далее, чем они. Раздираемая заживо мятежная

толпа выгибалась дугою, как извивающийся в муках человек, и наконец распалась на две

половины. Тут же из образовавшегося коридора наружу вырвался Петр со своей свитой, как и Максим, через кровь пройдя к Жар-птице.

Немногие всадники, уцелевшие при прорыве и теперь очутившиеся вместе с

царевичем и его охраной позади бунтовщиков, немедленно развернулись, чтобы поразить

их с тыла, но этого не потребовалось. Совершенный подвиг имел следствием то, чего не

предполагал сам Стешин: почувствовав, что их могут ударить в спину, мятежники

дрогнули на мгновение, и этого оказалось достаточно, чтобы пехота решительным

натиском опрокинула их. Бросая самопалы и мечи, бунтовщики кинулись врассыпную, преследуемые солдатами. Стешин ни тогда, ни ранее не распорядился касаемо пленных, и

именно своим молчанием обрек на смерть всех беглецов; впрочем, их участь была решена

еще до начала схватки. Никто из них сейчас не пробовал сопротивляться; напротив, многие, когда их настигали, просили прощения, причем настолько жалким тоном, какой

можно услышать еще только от провинившегося маленького ребенка. Стешина ничуть не

удивляли подобные вещи. Как близкий друг главы Земского приказа, он был неплохо

осведомлен о нравах лихих людей, которые мужественно бьются в лесу с солдатами, до

этого не менее мужественно кладут на угли младенцев, чтобы родители сказали, куда

спрятали деньги, но проявляют изрядное малодушие,