Низвержение Жар-птицы, стр. 65

Как это свойственно всякому слабодушному человеку, Петр искал того, на кого мог

возложить ответственность за свою неустроенную жизнь. Теперь подходящий объект

находился рядом, на расстоянии шести локтей, и Петр был бесконечно счастлив и оттого, что было кого ненавидеть, и оттого, что предоставлялся шанс утолить свою ненависть. Он

только боялся, что выражение злобной радости, предательски мелькнувшее где-нибудь в

уголке рта, испортит уже почти законченное дело.

«Посаженные на кол страдают день, много – два, – думал Петр, не сводя глаз с

Василия. – Я ж из-за тебя мучаюсь не один десяток лет. Теперь я с тобою посчитаюсь и за

синяки, коими ты меня в младенчестве награждал, и за баню ту последнюю. Ты еще не

ведаешь, брат, что я для тебя сготовил!»

Запустив руку в короб, Петр извлек оттуда что-то плотно завернутое, как в

некоторых семьях принято упаковывать подарки. Василий окаменел, увидев, что это был

совсем маленький ребенок, в котором он различил все приметы своего сына: серые и, как

у Марфы, чуть раскосые глаза, вздернутый носик, кудряшки, непокорно налезавшие на

лоб. Петр положил ребенка на хребет лошади – нарочито медленно, предоставляя

Василию возможность рассмотреть все в подробностях; затем младший сын Дормидонта, аккуратно отогнув младенцу головку, взялся пальцами за его горло. Теперь осталось

только напрячь их, чтобы Василий еще раз увидел и зрелище, одно воспоминание о

котором доставляло ему ровно такое же удовольствие, какое вид виселицы доставляет

жениху недавно вздернутой невесты. Губы старшего царевича дрогнули; неизвестно, желал ли он что-то сказать или просто вскрикнуть, но лишь клацнул челюстью, будучи

неспособным совладать с дрожью, пронявшей его. Мальчик в очередной раз глянул на

него с недоумением; в конце концов он решил, что Василий просто дурачится, и тоже

отбил дробь зубами, после чего широко улыбнулся. Василию хотелось и броситься на

Петра, отобрав у него ребенка, и, не сделав этого, стремглав ускакать, хотя бы затем, чтобы свернуть себе шею в каком-нибудь овраге, но он не мог пошевелиться, точно

жесткая мужская рука сдавила его собственную трахею. Предметы плыли перед глазами, и лишь откуда-то доносился тягучий голос Петра; казалось, он звучит сверху, словно

Господь решил обратиться с речью к Василию:

– Потянет ли против отрока дитя? Смотри – его порешу! Недолго ведь, и тебе о том

ведомо лучше, нежели кому иному! Ты ж для меня всегда был наподобие путеводной

звездочки, я и неминучее вслед за тобою у крыльца справлял...

С пронзительным криком, распугавшим воронье, Василий зажал уши ладонями.

«Вот и все! – подумал Петр, почувствовав, что клады, которыми он владеет, уменьшаются, и не заметив больше распальцовок на руках брата. – Тебе невдомек, что я

загадал всамделишно»

Приблизившись к Василию, он передал ему младенца; старший сын пересадил

мальчика, спасшего ему жизнь, на лошадь Петра. Василий явно торопился и, когда обмен

был окончен, умчался назад, к своим людям, причем гнал коня даже быстрее, чем

четверть часа назад.

Петр еще подождал, как кавалерия, отогнавшая врага, не спешит покидать поле боя

в знак того, что оно осталось за нею.

«Что Тимка Стешин нашептал – отбарабанил без задоринки, – с удовлетворением

отметил он о себе. – Теперь можно и разговеться»

Вторично открыв короб, младший царевич вытащил из него большую бутыль. Дав

для забавы отхлебнуть и мальчику, он прижал ее к своим губам и не отнимал, пока не

опорожнил всю, так, что когда вернулся к своей свите, то еле мог держаться в седле.

Охрана Василия не посмела выпытывать ни о младенце, будто свалившемся с неба, ни о подростке, невесть куда исчезнувшем. Всадники продолжили путь в прежнем

направлении; Василий не отрывал глаз от ребенка, которого держал на весу перед собою; время от времени он покачивал его и даже пытался что-то напевать, в чем не было

никакой нужды, поскольку малыш крепко спал. Лошадь царевича теперь вели под уздцы

сотник и еще один солдат, ехавшие по бокам. Двигались неспешно – лишь чуть быстрее, чем пахарь ладит борозду, и потому в течение двух часов привала не делали и не

останавливали коней, пока шорох из кустарника не вынудил все же натянуть поводья.

Остерегаясь нападения волков или разбойничьей засады, воины потянулись к пищалям.

Однако, увидев впереди всего-навсего крестьянку, один из них рассмеялся, а другой

крикнул:

– Не засти тропку, баба! Мы хоть ребята справные, а баловаться с вашим племенем

в походе служба не велит!

Женщина была простоволосая и в подоткнутом платье; грязь забрызгала ее

исцарапанные ноги до