Низвержение Жар-птицы, стр. 40
Всевышний, но мы сами попустили ее. – Проповедник опустил руки, до сих пор воздетые; толпа придвинулась к нему, и раздались звуки поцелуев, слышные и в задних рядах. Кто
мог, прикасался губами к тем местам на его теле, где прежде находились указательный
палец и мизинец, отсеченные под корень, видимо, надеясь получить от этого особо
значительную благодать. Другим не так везло, и они прикладывались к ступням и краям
одежды, становясь на колени; все это, впрочем, не слишком напоминало безотчетный
порыв, а походило скорее на простое следование ритуалу. Мужчина с вытянутым лицом
принимал эти почести как нечто само собой разумеющееся, без ненужного смущения или
гордости. Он лишь прекратил речь и лишь спустя некоторое время произнес фразу, которой суждено было стать последней, и, видимо, таковой она и задумывалась: – Станем
же держаться правой дороги, ибо суд близок, где каждому воздастся по делам и по
желаниям его.
– А судить буду я!
Этот голос, властный и наглый, прозвучал подобно набату и прервал мирное
течение событий. Казалось, даже ветер, лениво покачивавший верхушки деревьев, на
мгновенье перестал это делать. Взоры всех обратились к человеку, в тот момент
сбросившему покрывало со своей головы и плеч. На его широкой, мясистой физиономии
засветилась злобная радость, будто он долгие годы мечтал о мести, и вот теперь
униженный враг скорчился наконец перед ним, вымаливая милость и словами, и взглядом, и отлично зная, что ее не дождется. Человек протянул руку – совершенно здоровую, с
пятью пальцами – к левому бедру и вытащил саблю – медленно, не так, как ее
выхватывает солдат на поле боя, опасаясь, что его опередит неприятель, а так, как
действует на лобном месте палач, готовясь расправиться с беспомощным узником. Затем
он сделал резкое круговое движение, и на одеждах окружавших его людей появились
красные потеки. Раздался отчаянный вопль, вырвавшийся одновременно из десятков
глоток: гораздо легче было слушать о бесстрастии, чем соблюдать его, когда смерть уже
заглянула в лицо. Похоже, само понимание этого доставляло наслаждение убийце, который не удовлетворился тем, что поразил своих ближайших соседей: он вломился в
толпу, бешено раздавая удары направо и налево. Все бросились врассыпную, даже не
пытаясь обезоружить нападавшего, подобно голубям, которые, если в их стаю врывается
ястреб, могут лишь разлетаться в разные стороны, но отнюдь не пробуют клювами
долбить хищника. Находясь в некотором отдалении, Максим поначалу даже не понял, что
идет резня; все происходящее он принимал за очередной элемент театрализованного
действа до тех пор, пока не был сбит на землю обезумевшими от страха людьми. Тотчас
же на Максима сверху навалился мальчик, прежде вслух читавший книгу, и впервые в его
глазах появилось живое чувство – чувство невыразимого ужаса.
– Спаси меня! – пролепетал он.
Максим не знал, почему мальчик, имя которого так и осталось ему неизвестным, сейчас именно у него просит помощи. Возможно, он заметил, что Максим не пустился в
бегство, как прочие, и принял это за знак особого мужества или силы. Но изувеченная
рука мешала мальчику ухватиться как следует. Человек с саблей, выросший над ребятами, легко отодрал его от одежды Максима, словно щенка от брюха матери, швырнул себе под
ноги и тотчас пригвоздил к земле, так, что лезвие наполовину ушло в почву. Выдернув
клинок, человек приложил его к губам и произнес:
– Прости, добрая сабелька, что ихней кровью тебя опоганил.
Он поморщился, заметив на кромке зазубрину: видимо, лезвие в земле наткнулось
на какой-то камень. Максим, вскочив, схватил палку, которую использовал в качестве
посоха:
– Не подходи!
– Ослопом думаешь оборониться? Да я его единым махом перерублю, как
былинку! Вот былинку и возьми: по крайней мере, держать будет легче.
– Попробуй!
Человек убрал саблю назад в ножны:
– Эге, да ты не робкого десятка! А в первый раз таким не казался.
– Когда это – в первый раз?
– Не помнишь меня? А я вот тебя признал, хоть и мудрено было! Когда ты
свалился, будто с неба, прямо в гущу моих молодцев, весь такой был беленький да
гладенький, не ущипнешь: поди, в своем царстве тебя кренделями да медом
откармливали! А теперь вон как осунулся, и глаза будто синим подведены, как у боярской
дочки. Эх, и