Низвержение Жар-птицы, стр. 19
друзьями:
– Что они сказали?
– Ничего!
– Какая же вина на Евфимии? Ведь так возят только самых страшных
преступников! И что же такого он может сказать народу, если ему даже рот заткнули?
– Почем я знаю? – раздраженно ответил Аверя. – Одно ясно: в бухте уже ждет
корабль, на котором Евфимия без промедления в столицу отправят. Если что и выведаем, то лишь там.
– Может, и с Евфимием успеем проститься. Поспешим, Аверя!
– Нет уж! Ему плаха уготована, а мне того раза хватило, и вторично нет охоты это
видеть!
Аверя оказался прав: когда ребята ближе к вечеру прибыли в город, старца там уже
не было. Словоохотливые грузчики на пристани подтвердили, что некоего «знатного
вора» посадили на корабль, тотчас же поднявший якоря. Ближайшее судно должно было
отплыть в столицу на следующие сутки в полдень; Аверя и Аленка договорились с
капитаном о проезде и заплатили за Максима (сами они как кладоискатели могли ехать
бесплатно). Далее ребята сняли на одну ночь комнату на постоялом дворе, где разместили
вещи. Эти хлопоты позволили забыть о неприятной сцене на дороге, и после ужина Аверя
предложил заглянуть в соседний кабак, выпить меду, который, по слухам, был здесь очень
уж хорош.
Народу в кабаке было немного: только дальний столик занимало несколько
человек, по-видимому, посадских тяглецов, да чуть поближе к выходу сидел рослый
мужчина с тугим кошелем на поясе. Держался он степенно и не встревал в разговор
соседей, обрывки которого долетали и до ребят.
– Так ты второй день как из столицы, Мефодий?
– Бог привел туда, привел и обратно!
– Что слыхать о государе?
– Плохо ему, помрет скоро!
– Дурная весть, братцы: все загинем!
– Это почему?
– Смута будет!
– Так у царя вроде сыновья-погодки есть: Василий да Петр.
– Проку с них мало: порченые они. Дормидонт-то, почитай, самозванец…
– За такую хулу – кнут!
– А чего играть в ухоронки? Он ведь сам после смуты на престол уселся, потому и
страшно сделалось ему, что дети, как в силу и разум войдут, спихнут его оттуда! Вот и
постарался, чтоб не было у них ни того, ни другого…
– То бабьи сплетни!
– Повидай царевичей сперва да порасспроси их челядь, прежде чем мудрецом себя
мнить! Как полагаешь, куда царева казна ушла незадолго до их рождения? Потом
Дормидонт всю землю ограбил, чтобы ее восполнить! Молод ты и не помнишь, как после
этого и хлеб градом било, и скотский падеж свирепствовал: нечем было беду отвести.
– И ныне к тому идем!
Один из посадских, дотоле сидевший угрюмо и лишь изредка ронявший слова, вдруг резко выпрямился и впился глазами в Аверю и Аленку, расположившихся на другом
конце помещения.
– А вот и они, курвины дети! – крикнул он.
Аверя медленно поднялся из-за стола и процедил:
– Ты кого облаял срамным словом, кабацкая теребень?
– Остынь! Что тебе до государевых кладоискателей? – вмешался человек с
кошелем. Он немного развернулся, и ребята увидели на его пальце перстень с печатью
купеческой гильдии.
– Что? Они у моего свояка два дня назад так таланы вымучивали – на спине и на
харе места живого не осталось!
– Если что забрали насильством, пиши челобитную, а добрых слуг не задевай! –
отчеканил Аверя.
– Ах ты! – Опрокинув стул, посадский сделал шаг по направлению к ребятам.
Аверя выхватил нож:
– Ну, давай, подходи, коли смелый! Я тебе водку из брюха выпущу – живо
протрезвеешь!
Максим встал плечом к плечу с другом, чтобы сообща отразить нападение. Аленка
потянула брата за рукав:
– Не надо…
– Пусти! – с внезапной злобой крикнул Аверя. – Я с него взыщу за бесчестье
родителям!
– Не трудись, царев человек! – Целовальник у стойки щелкнул пальцами. Тотчас
же по разные стороны от посадского выросли двое дюжих кабацких прислужников.
Подхватив под руки, они повели его, шарахнули о низкую занозистую притолоку так, что
брызнула кровь, и с силой выбросили из распахнутой двери; две собаки, обыкновенно
ожидавшие подачек от пьяных посетителей, с воем пустились прочь. Аверя залпом допил
оставшийся в чарке мед и, насупившись, вышел из кабака; Максим и Аленка поспешили
следом.
На следующий день ребята рано явились к пристани, предпочитая скоротать время
на свежем воздухе, а не в духоте и вони постоялого двора. В трюм полным ходом грузили
товар – пряности, привезенные с юга; трое купцов отправлялись с ними в столицу. Одного
из них, по имени Пантелей, Аверя, Аленка и Максим видели вчера в кабаке; теперь он, бодро подбоченившись и с легкой ухмылкой, наблюдал за носильщиками и время от
времени покрикивал на них, если ему казалось, что те слишком небрежно обходятся с
мешками и могут уронить их в воду. Два других купца были очень похожи на него
одеждой и фигурой, но разительно отличались по поведению: хотя они также улыбались, но их бледность свидетельствовала о том, что они пересиливают себя, а в их упорном
молчании невольно