Метод Пигмалиона, стр. 5

наушников, я увидел порванный черный проводок и

втоптанный в лед маленький динамик. Телефона нигде не

было. Домой не хотелось возвращаться. Мне и без того было

11

плохо, а тут еще придется мамины крики выслушивать до

поздней ночи. Потом – нотации, уговоры написать

заявление, слезы и ни к чему не ведущие разговоры. Будто

от них что-то изменится. Или, быть может, она говорит не

для меня, а для себя, чтобы это все пережить? Неизвестно.

Как бы все-таки хотелось наконец-то взять бразды

управления собственным телом и больше не терпеть удары, оплеухи, тычки, а, собрав всю волю в кулак, избить своих

врагов. Твою же мать! Как же все-таки здорово бить людей, которые тебя обидели! Что может быть лучше здоровой

справедливости, которой отчего-то так мало?! Или, быть

может, логика справедливости другая, а мы о ней ничего не

знаем?

На улице людей почти не было. Единичные встречные

на меня особо не обращали внимания. Да и кто я с виду?

Просто толстый избитый мальчик в синей куртке с

полуоторванным капюшоном. Кому я здесь нужен? Никому!

Даже ППС проехали мимо, не обратив на меня никакого

внимания. Люди вокруг даже не подозревали, с кем так

небрежно обращались. Слепые! Они не видят истинных

вещей.

Зайдя в подъезд, я побрезговал лифтом, стараясь

оттянуть момент звонка в дверь. Мне было нечего сказать

матери. Да, я взрослый парень, но за себя постоять не смог.

Снова. Зачем кричать и пытаться мне что-то криками

доказать? Я сам все понимаю. И я справлюсь! Сам

справлюсь! Сам!

– Ты какого черта так дол… – Мама опешила, увидев

мое лицо. В ее глазах я увидел секундную растерянность, а

потом она собралась с мыслями: – Кто это был?! За что?

Завтра в полицию пойдем! Боже мой, живого места нет! Кто

это был? Скажи, кто!

Мать суетилась, а я молча разулся, снял куртку и

заперся в ванной. Набрал в пухлые руки воду и потихоньку

12

ими поводил по лицу, смывая кровь, грязь и, судя по запаху, собачье дерьмо. Затем посмотрел в зеркало. По толстой

щеке текли капли воды, скатываясь к подбородку. Меня

одолевало отвращение к себе и непобедимая злость. Но

затем на смену пришла безысходность. Под шум маминых

переживаний за дверью, я стоял и в молчании лил слезы из

глаз, смешивая пресную воду с соленой. Я буквально

страдал от неспособности контролировать свое тело, чувствовал стыд перед матерью из-за вечных синяков, ощущал несправедливость из-за толстого тела и плохого

отношения окружающих. Но я же так мало просил от жизни, лишь полный контроль над своим телом и мыслями! Получив

это, я бы изменил свою жизнь до неузнаваемости. Я бы мог

многое сделать. Точно бы смог!

На следующий день в школу я не пошел. Сотрясение, гематомы, тошнота, головная боль от яркого света и громких

звуков – с таким не учатся. На требование матери

рассказать, что случилось и кто это сделал, я ничего не

ответил и даже не собирался. Прекрасно понимал, что

станет только хуже, если расскажу. Но доводы матери были, в некотором роде, убедительными и, в определенной

степени, верными.

– А чего ты молчишь-то?! Кого покрываешь? Тебя

избили и забрали телефон. Как это можно оправдать? Ты их

оставляешь безнаказанными, и, получается, никакой

ответственности они за это не понесут. Ну, а ты – молодец, ты промолчал. Герой! Но молодец для кого? Для них! Тебя

воспринимают, как мальчика для битья, которого можно

избить и ничего за это не будет. Тебе что, нравится быть

таким?! Может, ты мазохист? Если ты им ничем не

отвечаешь, если не борешься, значит, они могут бить тебя

дальше. Понимаешь? Ведь ты здесь молчишь, а они там

смеются над тобой… Послушай, ты же не дурак. Это просто

блатная