Попутчица, стр. 3

– Я была там, в той толпе, сдерживаемой охраной. Видела, как ему сковали руки, как хлестали кнутами, чтобы он признал себя дьявольским посланником. Но он не признал. Тогда стражники стали истязать его плетьми с нанизанными на концы когтями. Ему выдирали кожу, его полосовали мечами, ему выбивали зубы. Толпа ревела и махала руками, требуя справедливости, потому что он обольстил их! Все, к кому он прикоснулся своей колдовской речью, предстанут перед Создателем с запятнанными душами.

– М-да уж…

– Я валялась в ногах безумной, озверелой толпы, глотая со слезами пыль. И не могла ничем ему помочь, видя, во что превращается его красивое тело. Ручейки крови впитывались в песок, ошметки кожи застревали на когтях плеток. Алые брызги летели на одежды стражников, с садистским азартом выполнявших приказ Молящихся. Судьи уверяли толпу, что являются посланниками Создателя! Что имеют право казнить! А под вечер, когда толпа утомилась, когда сменилось несколько стражников, запыхавшихся и взмокших от усердия, Треиштен потерял сознание. Ухватив за ноги, истязатели поволокли его в тюрьму по скатавшемуся в комья песку. Меня, за то, что жила с ним, внимала его противным Создателю речам, избили и бросили на площади. Ты только послушай! Они знали, что противно их Создателю! Они, ничтожные, трусливые твари, не ведающие ничего кроме своего страха, вершили суд во имя справедливости!

– Ну а я-то тут при чем? – без былого возмущения спросила девица и если бы могла, то развела бы в недоумении руками.

– Очнулась я днем от палящего солнца и от криков. Еще толком не поняла, но догадалась, что его уже осудили, хоть он и не признал своей вины. Поднявшись, я побрела на улицу. Там шли люди, бежали и разного возраста дети. Я пробилась среди них, увидев идущего впереди окровавленного и обожженного, с трудом передвигавшего ноги человека, тащившего на плече связку деревянных молотов. У меня все внутри рвалось на части. Боль ослепляла, оглушала, выворачивала наизнанку. Перед глазами мелькали картины из недалекого прошлого. Так ярко и так быстро перемежаясь! Вот Треиштен смотрит на меня и улыбается! Вот несет на плече к сверкающей в корыте воде. Сидит у огня, ходит с грацией кошки, держит каменный стакан, говорит и смеется! И вот он снова, ободранный, окровавленный, останавливается на месте своей казни и оборачивается. А я, глядя на него, падаю на колени, видя выдранные, обожженные волосы, исполосованное ранами лицо. Красивое даже под этой ужасной багряной коркой!

– Вот ведь варвары…

– Они выткнули его золотой, солнечный глаз. Он смотрел на меня, когда вылеченные им дети бросали в него камни, смеясь, плюя и строя рожи. Стражники вбили рукоятки мечей в деревянный пласт и положили Треиштена на острия. Он медленно умирал, а когда это случилось, на его губах застыла улыбка, печальная улыбка всепрощения. Но даже после его смерти Элейцы не могли успокоиться: дети продолжали кидать камни и плевать, а родители проклинали и кружили вокруг, будто хищные птицы. И только вечером, когда сгустились тучи, и ударила молния, угодив в могилу, люди разбежались по своим домам.

Девица растерянно молчала. Стихия посмотрела на оставшийся в руках зеленый хвостик. Она со злости превратила в стружку всю морковь. Бросив остатки в костер, взялась за другой овощ, чтобы скрыть нараставшую дрожь в пальцах.

– Я поклялась отомстить за него. Долго плутая по пустынным землям, забрела в поселение с разномастным людом, среди которого увидела человека в знакомой одежде. Из осевшей на дно злости вдруг поднялся дикий ураган ярости. В ушах зазвенели голоса, замелькали лица с орущими ртами. И ноги с алыми подошвами. Я набросилась на элейца и принялась колотить его, видя перед собой лишь истерзанное тело Треиштена. Меня оттащил от того гада один старик и отвел в сторону. Нагнувшись, тихо сказал: «Если хочешь научиться убивать, я помогу тебе». Я ушла с ним, прожив в его доме с год. Каждый день выматывала себя тренировками, самозабвенно отдаваясь поставленной задаче. Все во мне жило лишь одной целью – растерзать, придать страшным мукам всех элейцев. Содрать шкуру с каждого, вонзить их же когтистые плети в их подлые тела!

Девица молчала, провожая взглядом летящую в костер кожуру ее последних запасов.

– Однажды на дом старика напала банда малолетних разбойников. Среди них я увидела и свою потерянную подружку. Она все это время искала меня. Я снова была не одинока. К тому времени, когда я набралась сил, Элейка не осталось. Жители расползлись по другим городам. А я стала одной из разбойниц и мстила всему миру. Не могла пройти мимо ни одного элейца, какого бы возраста он ни был. Я же поклялась, что каждый из них останется без глаза, каждый познает боль, каждый будет изрезан. Я калечила и тех, кто носил на башмаках красную пыль. Кто топтал кровь Треиштена.

Стихия перехватила нож острием вниз и посмотрела на сапоги замершей девицы. Та тоже покосилась на них, догадавшись, в чем дело, и попыталась подняться.

– Я никогда не была в твоем проклятом Элейке! Даже не представляю, где он находится! А красной пыли и здесь хватает! Вон в той стороне, в сотне шагов отсюда!

Стихия задумчиво покачивала ножом, разглядывая свою жертву. У той и впрямь ничего общего с тощими, смуглыми тварями. Ничего, кроме алой пыли на подошвах. Убить ее только за это? Она уже вышла из того возраста, когда могла оправдать свою незрелую жестокость данной клятвой. Потому присела рядом и поспешно развязала веревки, словно боясь передумать. Конечно, она ей столько рассказала, уверенная, что прирежет без раздумий. А вышло, как вышло…

Девица покосилась на нее с недоверием. Потерла занемевшие ноги, опасливо подобрала арикит, но не наставила его на обидчицу. Затолкала за ремень, подобрала свой опустевший мешок и протянула руку. Стихия немного подумала и вернула ей нож.

– Вижу, давно в пути. Куда едешь, чокнутая?

– Сюда, – протянув карту, ткнула в темное пятно Стихия.

– Дурында, – хмыкнула девица и постучала пальцем по виску. – Это же в той стороне, откуда ты явилась. Ездила кругами? Мне тоже туда надо. Подвезешь?

В другое