Русская классическая проза - Страница 76

      Подпер Кузьмич ворота веслом, а весло возьми да и застрянь между створкой и столбом. Бился Кузьмич, бился - так и не вытащил весло. А ударить жалко: или новое весло повдоль треснет, или старые ворота поперек.

      А куда на рыбалку - с одним-то веслом?

      Осерчал Кузьмич. Взял одинокое весло, пошел на реку и забросил его на самую быстрину. Уплыло весло.

      А ночью был ураган. Створка ворот скрипела и корежилась. Освободилось застрявшее весло и упало во двор.

      Пуще прежнего осерчал Кузьмич! Схватил ненужное весло, помчался на берег и запустил весло еще дальше. Уплыло второе весло.

Ваня Чумякин ежегодно ездил в один и тот же пионерский лагерь. И в одну и ту же смену. И в одно и то же место - в Сабаево. Это был пионерский лагерь почтовиков и межрайонной автобазы - вероятно, чтобы почтовики бесплатно вывозили и привозили детей. Время было суровое, советское, и Ване Чумякину нравилось в пионерском лагере: куда денешься, если в городской речке Вонючке купаться строго воспрещалось не только родителями, - а здесь Сура, в которой аж по пять минут в день в строго отведенном загоне даже положено. Плавать научиться, конечно, дохлый номер, но изобразить плавание - всегда пожалуйста.

Снилось Кузьмичу, что Кузьмич большой начальник. Телефоны у него, телефоны, и все звонят, не переставая. "Отменить!" - говорит Кузьмич по одному проводу - и там отменяют. "Вменить!" - командует по другому. Там запускают в серию. "А ну, быстро ко мне с докладом!" - и к Кузьмичу с докладом. "А ну, вон!" - уходят вон, а в глазах благодарность: дешево отделались...

Вдруг звонит - тот самый, прямая связь! "Слушаю! Кузьмич у телефона. Да, понял. Есть, товарищ Сталин!"

И Кузьмич просыпался от полноты чувств. И никак не мог вспомнить, о чем же говорил великий вождь. Что "есть", зачем "есть", куда "есть"? "Есть!" - и все.

Зашла будто на огонек симпатичная китаянка и сказала:

- Сянь-нянь.

- Няняу-сяо, - говорю.

Она улыбнулась как примадонна в дореволюционном кинематографе.

- Эге, - говорит по-китайски. - Да ты, оказывается, знаешь китайский язык?

Звучало это примерно так: "Эге! Синта-хань, цяо-вэнань?"

- Знаю, выходит, - удивляюсь. - Хо.

- А монгольского не знаешь? - спрашивает симпатичная китаянка. На китайском, естественно, наречии.

- Знаю, - говорю. - Знаю доподлинно, что есть такой, но на оном выражаться не умею. Вот разве что словечко одно запало: то ли Цэдэнбал, то ли Мыдрынжыйн какой-то. Цэдэнбал - по-ихнему, кажется, товарищ.

Ну, она тогда сказала, что хочет со мной поболтать на родном для нас обоих (!) языке. Если меня это, конечно, не затруднит. Удивляюсь, но виду не подаю.

Николай Иванович Похряпов не очень-то ладил с судьбой. Прямо скажем, невеселые у них сложились отношения. Взять хотя бы ту же записанную в паспорте национальность: "тунгус". Это при том, что за тыщу верст видно рязанско-суздальское происхождение Похряпова...

"Да не в этом ли все и дело?" - задумался однажды Похряпов. Не с похмелья же записался некий предок при получении документа тунгусом. Причина, значит, была. Какая?

А вот какая. Солидарность с народом, угнетенным царским режимом. Акция! Только вот на что ему далекий тунгус, если рядом - меря угнетенная? Значит, отбывал предок в Сибири каторгу. Значит, декабристом был, 14 октября - или декабря? - тысяча девятьсот - или восемьсот? - да-да, восемьсот двадцать пятого года стоял на Сенатской площади. Масоном, видно, был тот Похряпов. Тайное, в общем, дело. А раз так, влияние предка на родную историю, наверно, похлеще, чем писание лозунгов да воззваний за Конституцию.

исит себе Дмухан Дмуханович на веревочке, глаза прикрыл, ветерком его покачивает. Нарочно повис Дмухан Дмуханович: грустно ему стало. Петельку хитрую-хитрую придумал, к корсетику хитрому-хитрому пристегнул - висит, людей пугает, а сам слушает.

- Ну, сколько раз тебе повторять! - говорит Дарья Ивановна внучке Марусе. - Горлышко заболит.

"Это про меня!" - радостно думает Дмухан Дмуханович.

- Не будет тебе мороженого, - заканчивает Дарья Ивановна и уводит Марусю в детский сад, качнув Дмухана Дмухановича плечиком под пяточку.

- Помолодела, блин! - сказал Алексей, глядя на мать.

- Девочка моя! - заулыбался Гуторов. - И впрямь красавица.

- Вот что, муж, - сказала Оксана. - Я все поняла: неклимат мне здесь. Как лучи на Кипре ласкают! Я там себя обрела. А здесь?

- Какой неклимат, Ксюха! Ты чего? - удивился Гуторов.

- Все. - Жена бросила на пол чемодан. - Переезжаем!

Как???

Переезжаем?!.

Ничего себе. Родина же!