Семейные беседы: романы, повести, рассказы, стр. 48
– Ты могла взять в комнату кипятильник.
– Нет, это запрещается. И они все время что-нибудь забывали. Например, вилку.
– Какую вилку?
– Чтобы размешать молочную смесь. Я им сказала, чтоб они каждый раз приносили мисочку, чашку, вилку и ложку. Они все это приносили в салфетке. Но вилки никогда не было. Я просила вилку обязательно прокипяченную, а они мне грубили. Надо бы, конечно, просить их кипятить и салфетку. Но я боялась, что они вовсе взбесятся.
– Наверняка бы взбесились.
– Чтобы взвесить ребенка, я ходила к той кудрявой, которую ты видел. У нее тоже ребенок и есть весы для грудных детей. Но она очень деликатно мне сказала, чтоб я не заявлялась к ней в комнату в два часа ночи. Поэтому ночью мне приходилось кормить на глазок. Может, у твоей жены есть такие весы?
– Элизабетта, нет ли у нас дома детских весов? – спросил Освальдо.
– Не знаю. Кажется, нет, – сказала Элизабетта.
– Почти у всех в кладовке валяются такие весы, – сказала Мара.
– У нас, по-моему, нет, – сказала Элизабетта.
– Но ведь мне нужны весы.
– Ты можешь их взять напрокат в аптеке, – сказал Освальдо.
– Как возьмешь, если у меня нет ни сольдо?
– А какую ты собираешься искать работу?
– Не знаю. Может, буду продавать старые книги в твоей лавочке.
– Нет. Вот это – нет.
– Почему?
– Да это же мышиная нора. Повернуться негде. И у меня уже есть там помощница.
– Видала я ее. Настоящая корова.
– Синьора Перони. Она раньше была гувернанткой в доме у Ады. Моей жены.
– Зови меня Перони [11] – буду у тебя заместо пива. Вернее, заместо коровы.
Они остановились в Трастевере на небольшой площади с фонтаном. Элизабетта с собакой вышли.
– Пока, Элизабетта, – сказал Освальдо.
Элизабетта скрылась в подъезде красного дома.
– Хоть бы словечко проронила, – заметила Мара.
– Она стесняется.
– Невоспитанная. Даже не взглянула на ребенка. Будто его и нет. Не нравится мне цвет твоего дома.
– Это не мой дом. Здесь живет моя жена с Элизабеттой. А я живу отдельно.
– Я знаю. Просто забыла. Ты вечно говоришь о своей жене, так что у меня и из головы вон, что ты живешь один. Кстати, дай мне свой номер телефона. У меня есть только телефон лавочки. Может, мне что-нибудь понадобится ночью.
– Умоляю, не звони мне по ночам. Я с таким трудом засыпаю.
– Ты никогда не приглашаешь меня к себе. Летом, помнишь, мы встретились на улице, у меня был такой огромный живот, и я тебе сказала, что хочу принять душ. А ты сказал, что в вашем квартале нет воды.
– Так оно и было.
– Я тогда жила в монастырском пансионе, а там позволялось мыться только по воскресеньям.
– А как ты попала к монашкам?
– Они дешево брали. Сперва я жила на виа Кассиа. А потом поссорилась с этими своими друзьями. Они обозлились, что я испортила ихнюю кинокамеру. Сказали, чтоб я убиралась в Нови-Лигуре к своим двоюродным. И денег дали на дорогу. Они, вообще-то, люди ничего. Но что мне делать в Нови-Лигуре? Эти двоюродные про меня уже давно ничего не знают. Если б увидели меня с таким пузом, замертво бы попадали. А потом, у них дома куча народу, а денег нет. Он-то, конечно, лучше, чем она.
– Кто это «он»?
– Он. Тот, что живет на виа Кассиа. А жена у него жадная до денег. Он подобрей. Работает на телевидении. Обещал, как только я рожу, устроить меня на работу. Может, я ему позвоню.
– А почему «может»?
– Он меня спросил, хорошо ли я знаю английский, и я сказала, что да, а это неправда, я по-английски ни бум-бум.
Квартира на виа дей Префетти состояла из трех смежных комнат. В последней комнате была балконная дверь с пыльными занавесками. Окна выходили во двор. На балконе стояла сушилка для белья, и на ней болталась фланелевая ночная рубашка бледно-сиреневого цвета.
– Сушилка мне очень пригодится, – сказала Мара.
– А чья это рубашка? – спросил Освальдо.
– Не моя. Я здесь никогда не была. Это квартира одной знакомой девушки, но она ей не пользуется. А рубашка не знаю чья. Но не ее, точно. Она вообще не надевает ночных рубашек, тем более фланелевых. Спит голышом. Я прочла где-то, что финны спят голыми и от этого очень здоровеют.
– Так ты сюда приехала, даже не посмотрев квартиру?
– Ну конечно. Это же бесплатно. Моя дорогая подружка пустила меня сюда задаром.
В комнате стоял круглый стол, покрытый клеенкой в белую и красную клетку, и двуспальная кровать, застеленная покрывалом с бахромой из бледно-сиреневой синельки. В средней комнате были электроплитка, умывальник, метла, календарь на стене, тарелки и кастрюли на полу. А в первой ничего не было.
– Поставь вскипятить воду, – сказала Мара. – Здесь все есть. Подруга говорит, что здесь все есть. Миска. Чашка. Вилка. И ложка.
– Я не вижу вилок, – сказал Освальдо.
– Господи! Не везет мне с вилками. Ладно, взобью МОЛОКО ЛОЖКОЙ.
– Да и ложек не вижу. Одни ножи.
– Господи! Правда, у меня есть пластмассовая ложки. Мне ее кудрявая подарила. Только ее кипятить нельзя – расплавится. Вот чем плоха пластмасса.
Она вынула ребенка из сумки и положила на кровать. У него были длинные черные волосики. Пеленкой ему служило цветастое полотенце. Он потянулся. Из полотенца высунулись ножки в огромных голубых шерстяных носках.
– Тебе и со стульями не везет. – С этими словами Освальдо вышел на балкон, принес оттуда шезлонг с продранным полотном и уселся.
– Я вообще невезучая, – сказала Мара. Она сидела на кровати, расстегнув кофточку, и кормила ребенка.
– Ты же его не взвесила, – сказал Освальдо.
– А как я его взвешу, если нет весов? Придется на глазок.
– Хочешь, я схожу в аптеку и возьму тебе весы напрокат?
– Что, и заплатишь за прокат?
– Да, заплачу.
– А я думала, ты скряга. Сам всегда говорил, что ты скряга и нищий. Что у тебя ничего нет и даже кровать, на которой ты спишь, принадлежит твоей жене.
– Я действительно скряга и нищий. Но за прокат весов заплачу.
– После. После сходишь. А пока сиди тут. Мне надо, чтобы кто-то был рядом, когда я взбиваю порошковое молоко. Я боюсь сделать что-нибудь не так. Вдруг оно сгустками пойдет. В пансионе была кудрявая. Я звала ее, и она сразу приходила. Вот только ночью – нет, не приходила.
– Я не могу все время сидеть здесь, – сказал Освальдо. – Мне надо зайти к жене.
– Вы же разошлись. Что тебе делать у жены?
– Побуду немного с девочкой. Да и с Адой тоже. Я бываю у них почти каждый день.
– Почему же вы разошлись?
– Мы слишком разные, чтобы жить вместе.
– В чем разные?
– Разные. Она богатая. Я бедный. Она очень энергичная. Я лентяй. У нее страсть обставлять квартиру.
– А у тебя нет такой страсти?
– Нет.
– Значит, когда женился, ты надеялся стать богатым и неленивым?
– Да. Или чтоб она стала поленивее и победнее.
– Не вышло?
– Нет. Она старалась лениться, но мучилась. Даже лежа в постели, продолжала строить всякие планы. Мне казалось, что я нахожусь рядом с кипящей кастрюлей.
– А какие планы?
– Да всякие. У нее вечно планы. Сделать ремонт. Обставить квартиру старым теткам. Покрыть лаком мебель. Перестроить гаражи в картинные галереи. Случить одних собак с другими. Покрасить подкладку то у одной, то у другой вещи.
– А как ты старался разбогатеть и поменьше лениться?
– Вначале я прилагал какие-то усилия, чтобы стать побогаче. Правда, очень вялые и неумелые. Но для нее было не так уж важно, чтоб я зарабатывал деньги. Ей хотелось, чтоб я писал книги. Она этого жаждала. Требовала. Совсем меня замучила.
– А ты сказал бы ей, что не умеешь писать, – и баста.
– Я не был окончательно уверен, что не смогу писать. Иногда думаю, что, может, даже и написал бы, если б она этого не ждала. Но все время чувствовал, как меня обволакивает это ее ожидание – упорное, бескорыстное, огромное, подавляющее. Я чувствовал это даже во сне. Это меня просто убивало.