"Фантастика 2024-118". Компиляция. Книги 1-27 (СИ), стр. 1415
Боже! Боже!! Боже!!!
Теперь мне точно не отвертеться! И где теперь они? Эти крошки? И где ее муж? Если бы он был с ней, то показался бы в окне, не позволив супруге самой просить о помощи. Он погиб? Обратился? Не доехал до дома, застряв в очередной командировке, когда все случилось? Ладно с мужем! Где дети? Они с ней?!!
Будто услышав мои мысли, соседка ответила на мой вопрос. Она опустила лист бумаги. Наклонилась куда-то вниз. И подняла на подоконник, одну за одной, двух девочек. Моя память была преступно точна. Две крохи. Одна чуть старше второй. На вид — ровесницы моих дочерей. Все, как я и помнил. Только сейчас они выглядели и вели себя совершенно по другому. Они послушно, не капризничая, стояли и смотрели в мою сторону. Худые. Притихшие. С посеревшими и осунувшимися лицами. Так же, как и у матери, их губы растрескались и под их глазами красовались трагичные черные круги.
Не нужно было быть провидцем, чтобы догадаться. Они голодают. И у них нет воды. От подобного осознания, у меня внутри, по стенкам живота, будто заскреблись взбесившиеся кошки.
Желтая карточка! Запрещенный прием! Удар между ног!
Дети! Голод! Обезвоживание!!!
Наконец, она сняла девочек с подоконника. Снова наклонилась куда-то под окно. И через некоторое время прилепила к стеклу новое послание, слово в слово повторяющее мои страшные подозрения.
«У НАС НЕТ ВОДЫ И ЕДЫ!!!»
Я смотрел на эти огромные красные буквы. Вроде такие простые и короткие. Но от которых несло черно-белыми хрониками Второй Мировой Войны, где на дергающихся полустертых кадрах, едва стояли, держась за забор, узники концлагерей. В ветхих полосатых лохмотьях. Истощенные. Сломленные. Со вздувшимися от голода животами.
Соседка опустила лист бумаги. Снова скрылась. И появилась с новым плакатом.
«ТИМУР! ПОМОГИ!!!»
Вот и все! Контрольный удар! Нок-аут!!!
Она назвала меня по имени! Это означает, что она также меня узнала! Может даже целенаправленно высматривала меня в окнах. Хотя нет… Она не знала в какой именно квартире я живу. И не могла быть уверенной наверняка, что я выжил… Просто ей повезло показать голову из окна в нужное время и случайно заметить меня…
Ее рот беззвучно повторял слова, написанные на бумаге: «ТИМУР! ПОМОГИ!!!», «ТИМУР! ПОМОГИ!!!», «ТИМУР! ПОМОГИ!!!». И не нужно было уметь читать по губам, чтобы понять это.
Потом она вдруг уронила лист бумаги, внезапно вскинув вверх руки, будто поскользнулась на скользком льду. Закрыла одной ладонью лицо, сбросив с лица очки. И затряслась всем телом.
Я понял, что она плачет… Плачет не на показ, чтобы разжалобить меня. А от крайнего, животного отчаянья перед непреодолимыми обстоятельствами. Словно смертельно подстреленная волчица, которая скулит и воет, лежа на окроплённом ее кровью снегу, оплакивая обреченных волчат, оставшихся в логове.
И когда она подняла свое лицо, раскрасневшееся, с опухшими от слез глазами, я твердо решил, что помогу.
Я молча кивнул ей и жестом показал, чтобы она ждала меня. Потом вернулся в комнату. Открыл тумбочку с детскими раскрасками и отыскал рисовальный альбом. Нашарил в глубине полки синий фломастер. И крупными неровными буквами написал на одной из пустых страниц.
«Я ПОМОГУ. ЖДИ ЧАС»
Когда я показал соседке свое послание, то та снова заплакала. Теперь от облегчения и благодарности. Сухими губами повторяя: «спасибо», «спасибо», «спасибо».
Я с трудом сдерживал свои слезы. С тяжелым сердцем от того, что своим решением взял на себя ответственность за три чужие жизни, я вернулся в квартиру. Встал посредине комнаты. Будто оглушенный. В растерянности. С гулко бьющимся от волнения сердцем.
Без малейшей идеи что мне делать дальше…
Идея
— Что там?
Фигура супруги показалась в проеме двери. Ее брови стояли вопросительным «домиком». С рук на пол капала вода. Видимо она закончила разбираться с посудой после ужина и услышала мою возню в соседней комнате.
— Я видел человека! — бросил я ей без предупреждения.
— Что? Как? Кого?!! Живого?!! Где?!!
Крыши ее «домиков» взлетели еще выше. Череда быстрых вопросов визгливой автоматной очередью просвистели в мою сторону.
Ох уж эти её визги! Как же я их не люблю! Впрочем, она всегда так себя вела в подобных случаях. Так уж она устроена. Стоило чему-то пойти не по плану и малейшему неожиданному стрессу омрачить ее сбалансированное существование, так она сразу теряла самообладание и начинала вот так визжать. На меня. На детей. При людях. В публичных местах. По малейшим пустякам. Было время, когда мы ругались по этому поводу. Точнее я, пользуясь авторитетом в семье, отчитывал ее, а она оправдывалась. Обещала контролировать свои сиюминутные эмоции. Но на поверку ничего не менялось. А потом, прочитав несколько хороших книг по психологии семейных отношений и прослушав пару отличных лекции на эту же тему в Ютубе, я смирился с ее излишне «реактивной» психикой. И принял ее «как есть». Со всеми особенностями характера. Приятными и не очень.
— Бывшую коллегу по прежней работе, — сдавленным, почти издевательским тоном ответил ей я, ощущая как давление крови в моих артериях подскочило до красного деления.
— Что? По какой работе?!! — продолжала взвизгивать она.
— Послушай! Какое конкретно слово тебе не понятно в моем ответе? — медленно и злобно ответил я ей вопросом на вопрос, словно выдавил остатки высохшей зубной пасты из использованного тюбика.
Через считанные мгновения, после того, как эти саркастичные и язвительные слова сорвались с моих губ, я немедленно пожалел о них. О том, что позволил себе сорваться на супруге. Ведь она ни в чем не виновата. Не она создала проблему. Это не она сидела каждый вечер на балконе и высматривала в окнах оставшихся в живых. И это не она дала обещание в течение часа придумать способ передать еду и воду той девушке с двумя детьми в доме напротив. Так что нужно быть честным. Я был раздражен сам на себя, использовав «любимый» недостаток супруги, чтобы осуществить перенос своей вины на нее.
— Я не поняла…, - смущенно пробормотала она, вернув «домики» на место.
Почувствовав себя паршиво перед женой, я подошел к ней. Приобнял за тонкие острые плечи. И всё спокойно и обстоятельно объяснил. Она молча слушала и понимающе кивала головой. Потом мы вышли на лоджию и я показал ей в бинокль нужное окно, в котором до сих маячило лицо соседки. И рассказал ей про детей, на что бледное вытянутое лицо супруги вытянулось еще сильнее, а глаза увлажнились.
— Мы должны помочь ей, — в итоге сказала она мне, дождавшись, пока я покончу с рассказом.
— Да. Но как нам ей помочь? На улицу не выйдешь… Я думаю, что и за дверь лучше не высовываться. Так что я не знаю как?
— Давай пустим их к нам! — горячо выпалила супруга, схватив меня за руку.
— Ты шутишь? Ты слышала, что я только что сказал?
— Давай позволим ей с детьми к нам прийти! — произнесла она так, будто не расслышала моего вопроса.
— Это исключено! Если бы она и смогла до нас добраться в целости и сохранности, то что дальше? У нас тут нет места. И еды с водой не так много… Мы должны экономить. И вообще, так нельзя…, - защищался я, стараясь каждым сказанным аргументом отгородиться от подобной перспективы.
— У нее дети… — тяжело выдохнула супруга, еще крепче сжав мою руку и взглянув мне прямо в глаза.
— И что? Ради её детей мы теперь должны рисковать жизнью собственных? — выпалил я то, что вертелось у меня на языке. Аргумент слишком некрасивый и жестокий, но который должен был на нее подействовать.
— Ну мы же можем их взять? Можем же!!! У нас много еды. И воды — целая забитая комната…, - не сдавалась она.
Я смотрел на нее. На ее широко распахнутые глаза цвета изнанки древесной коры. На бледную тонкую кожу, которая слегка розовела на скулах. На тонкую венку на шее, учащенно трепыхающуюся, словно подбитый рогаткой воробушек. В этом была вся она. Ее несдержанная эмоциональная реактивность имела обратную сторону. Добрую. Нежную. Сентиментальную. Эмоциональную. Сочувствующую. Не человек, а «британская роза», как когда-то назвала ее одна из моих коллег. И именно за эту наивную импульсивную нежность я ее и полюбил.