За день до нашей смерти: 208IV (СИ), стр. 42

Люди просыпались рано. На часах было всего шесть и четыре минуты, но у домов уже копошились отчётливо различимые фигуры. Старики, мужчины, женщины и даже дети одевались в незаурядную, пожалуй, для любого времени одежду и медленно выходили за черту города — на поля или ещё куда. Неважные для охотника лица странно косились ему в спину, но в этом не было для него ничего удивительного — город был вполне самостоятельным, а благодаря весьма выгодному расположению, ещё и богатым — кроме энтузиастов-жителей, работающих наёмниками за блага земные, город вполне мог позволить содержать себе отряд-два военных на постоянной основе. Проще говоря, в нём, в меланхоличном и угрюмом старике не нуждался этот «Цветок Оклахомы» — у него были варианты получше.

У самых ворот, коими служила неровно мощёная дорога и наверняка украденные вывески, вывешенные на балке промеж двух столбов, он и остановился. Первой вывеской служил обрезанный дорожный знак: «Welcome to Ok» — Добро пожаловать в Оклахому. И второй: «Labor omnia vincit» — девиз штата в зеленоватой рамке формы полицейского жетона — «Труд побеждает всё». Ехидно усмехнувшись, Хан направился вперёд — на центральную площадь. Ведь из всех историй о Кав-Сити, большинство из которых он поневоле пропускал мимо ушей, ему было доподлинно известно только одно — на центральной площади была карта.

«Чем-то похоже на средневековые города… — думал он, в очередной раз смотря по сторонам. — Город растёт ввысь при отдалении от уязвимых границ — идёт каскадом. Дома фермеров сменяются простыми жителями… Хотя, сомневаюсь, что в таком лакомом кусочке земли можно просто жить — как-то и кто-то да платит свои пошлины. Потом идут вывески — торговцы, скорее всего. Причём, судя по надписям на этих же вывесках, всяким барахлом — еда, вода, жилье, услуги… Думаю, за центральной площадью должно быть оружие или, хотя бы, патроны».

Центр города полностью оправдал ожидания — истоптанная десятками или даже сотнями тысяч ног дорога формой кольца изнывала от осенней грязи и бесконечных, порою пугающих человеческих следов. Над нею, словно стервятники над умирающей добычей, клубились высокие дома, достигающие уже трёх этажей в высоту — смотрели на ту израненную землю сотнями хищных погасших окон, выжидая момента, чтобы обрушиться. Мимо проходили люди в странных, скорее всего, сшитых вручную, одеждах. Выглядели ли подобные наряды топорно — несомненно да, были ли долговечными — кто знает. В лицах же граждан города наёмник не смог прочитать абсолютно ничего — все заняты, все торопились, все жили — никто не желал встречаться взглядом со странником в маске с ружьем или, вернее, ружьями наперевес.

В центре всего того изобилия душ и грязи находилось нечто, похожее на фонтан — криво слепленный и углублённый в землю цилиндр, покрытый зеленью и дождевой водой. В центре цилиндра — гора из камней, в ней — табличка на постаменте: «Kaw-City — Vita hoc labor\Кав-Сити — Жизнь есть труд».

— «Vita hoc labor»… «Жизнь hoc труд»? «Жизнь — труд»? Ну, и так звучит неплохо, — прочитал Уилл в голос. — Даже девиз придумали. Неужели они действительно надеются, что былые времена когда-нибудь вернутся?

— Конечно, надеются, — сказала тёмная фигура, встав рядом с ним. — С чего бы им этого не делать? Оглянись — это место изнывает от жизни. Мужчины, женщины, даже старики и дети — все, кто жив и может жить — прямо как в том сообщении из Хоупа. Дети наверняка не покидали город и ещё не знают, что за мир за стенами, старики скоро умрут, и никто не будет помнить о том, что могло бы быть вместо этих стен, а взрослые… они боятся смотреть правде в глаза — тешатся надеждами, мечтами, абстрактными идеями. Да, человек умер, но остался человеком даже после смерти, и никто, сам знаешь, не отберёт у него то, что живёт в сердце, пока он сам этого не захочет — не растопчет в пепле реальности то, о чём так сладко грезил вечерами. Но для них это будет завтра. То самое завтра, когда взойдёт солнце, в их жизни начнутся перемены, а сами они начнут меняться. А сегодня — сегодня они надеются.

Следующие полчаса охотник провёл у карты, что была нарисована на стене одного из зданий, пока за его спиной мелькали фигуры. «Да, действительно чем-то похоже на средневековые города. От запада на восток, — проведя пальцем невидимую линию, рассудил он, — к воде идёт увеличение высоты зданий, да и стенами эти «районы» в форме полу-колец огорожены друг от друга больно ровно, — на карте появилась человеческая тень, которая, в отличие от других, не спешила двигаться. — Правая половина именуется Рассветом, левая — Закатом. При том, что рассвет, судя по всему, обживают богатенькие. Ха… Ладно, поехали слева-направо: ремесленники живут или работают в основном у воды, прикрываясь от остального города полями; у полей стоят дома фермеров или же «селян» — как подписаны они на карте; «жители» — интересно, что это может означать? Ничего не делают? Всё сразу? Ладно — далее: торговцы хернёй — всё понятно, кроме того, зачем им целый район (наверное, я недооцениваю размах здешних услуг); «Зенит» — центральная площадь — смешно и логично, — тень начала приближаться, — снова торговцы, только вот теперь более «интересными» товарами — симметрично выходит, но что дальше — снова жители? Ан-нет — «Первородные»… Родились здесь? — старика, вдруг, пробрало на смех. — «Мэрия»… Нет… Нет-нет-нет… «Мэрия»… Даже «Королевский дворец» звучит не так смешно. И под конец — снова поля, а вернее, болота, и ремесленники. Неужто кто-то книгу по истории нашёл? Древней архитектуре? А рабовладельчество здесь популярно? Феодализм? Трудовая повинность? Послужил недельку у хозяина — живи себе в безопасности… Как-то же нужно было отстроить всё это? Отслужил три года «на благо Родины» — свободен… Звучит логично. И мерзко».

Он было хотел продолжить свой внутренний монолог, но нутро его чуяло на нём подозрительно внимательный взгляд. Хантер медленно повернул голову и увидел перед собою пару удивленных серых глаз, всматривающихся в него почти в упор. Он рефлекторно отошёл, но тут же ухмыльнулся и откинул волосы с лица назад — трудно было перепутать хозяина этого ошеломлённого выражения с кем-то другим.

— …Уильям из Джонсборо? — медленно спросила седая фигура.

— Он самый, друг мой Мафусаил. Или лучше говорить: «Мафусаил из Строббери»?

— Сука… Ха-ха, Уилл, мать его, из Джонсборо! — прокричала хриплым голосом фигура и сжала поднятые руки в кулаки в знак успеха. — Я ещё не ослеп, дери его! Сколько лет, сколько зим!

— Четыре года и… и девять месяцев, престарелый пилигрим, — сказал он, глядя на серые растрёпанные волосы почти до лопаток и короткую, но пышную эспаньолку.

— Что значит «престарелый»?! — возмутился полностью седой мужчина. — Ты себя-то в зеркало видел? — последовал легонький толчок в плечо. — На семь лет младше меня, а похож на постаревшую версию Джона Уика или того мужика из «Плохого Санты»! — Уильям промолчал, ухмыльнувшись — ему недоставало человека, который хоть как-то знаком с прошлым (пускай тот человек и напоминал, в его понимании, Чувака из Большого Лебовски). — Ладно, хрен с ним со всем этим — рассказывай!

— Как ты меня нашёл?

— О, вечно серьёзные люди с пушками… — отпрянул от него товарищ. — Ладно. Ну, вообще история долгая — я уже довольно долго кручусь в этом городе — узнаю все самые сочные слухи первым, и подобная бредятина. Так вот! Так вот… — указательным пальцем сотрясая у глаз, начал он. — Пока ты тут стоял и рассматривал сие творение молодого Пикассо, о тебе уже народ начал болтать — каждый второй жалуется на то, что в город приходит больно много хренов с пушками и в наглую идут на центральную площадь — работу, дескать, предлагать. Вот я и здесь, — развёл он руками и демонстративно повысил голос, — за тем, чтобы проверить — а правда ли это?

— Оперативно слухи работают… — почти шёпотом ответил наёмник. — «Слишком много», — получается, я не единственный хрен с пушками, кого ты встречал за последнее время?

— А последнее «последнее время» на твоём языке означает?.. — крутя кистью руки, поджидал ответа пилигрим.