За день до нашей смерти: 208IV (СИ), стр. 40

«Вот бы сдохнуть тогда, — в голову лезли странные, освобождённые от плена сознания мысли, — чтобы потом не разгребать последствия… Вот бы сдохнуть четыре года назад… Или, хотя бы, вчера. Позавчера — вместе с Девочкой… Или самом начале — в бункере… Нет, до него — там, где… где было это «до него»… Пока эта жизнь не превратилась в дерьмо. Пока я не сдох поневоле, загнувшись от чёртового рака. Вот бы сдохнуть… Вот бы…». В отражении над старой раковиной Хан увидел что-то странное — что-то незнакомое и отвратительное. Решив присмотреться поближе, он пошёл ко второму зеркалу — в ванную.

— Сейчас и посмотрим, — шипел тот, поднимаясь. — «Кого ты узнаешь в отражении?» — кого, а? Никого, мать твою, — он тяжело и очень медленно шёл к двери. — Я. Не узнаю. Никого. В этом. Грёбаном. Отражении. Нет там меня! И не было. В этом грёбаном зеркале… Ну же, Давай — кто же тут у нас? Кто, а? — Хан рывком отворил дверь и, проведя рукой по пыльному посеребрённому стеклу, взглянул себе в глаза. — Кто?..

Из «другой» стороны на него бледно-карими глазами смотрел некто новый — всё так же знакомый, но новый. То был не он. То был не наёмник из Джонсборо. Уильям Хантер глядел в серебряную гладь и видел самого настоящего старика, чьи серо-черные, как туман, волосы, едва были видны за всеми слоями грязи. Он отряхнул макушку и потянулся к случайной пряди волос. «Седая…» Потянулся к другой, к третьей, к четвертой — с каждой следующей, он не узнавал себя ещё больше, а дождь молотил ещё сильнее. «Седая…» — протяжно тянулась мысль по клубку идей. Он машинально провёл по отросшей щетине, заметив, что лишь небольшая её часть — слева от шрама, ближе к подбородку, отказалась окрашиваться в цвет возраста — была смолистой. По колеям мыслей пробежались последние несколько дней, а одна из фраз молотом ударила по подкорке: «Взгляни как-нибудь на себя в зеркало… спроси, кого там видишь… Кого… узнаешь там». Хан вышел на улицу, достал из плаща коробочку с лекарством и открыл её — по спасительным для него пилюлям капала вода, обтекая всюду герметичные капсулы. Какие-то части коробки начинали шипеть, но звук тут же растворялся в монотонном ритме барабанов.

— Поседел… За пару дней… Все эти таблетки, все попытки выжить, всё… Какой смысл бежать от одной смерти, ради того, чтобы… К чёрту!

Через мгновенье железный прямоугольничек уже тонул в мелкой, но необъятной глубине озерца, шипя различными химикатами, а старик меланхолично шагал в дом, едва перебираясь с ноги на ногу. Его остановила стеклянная, вечно заедающая дверь. Он достал из-за пояса револьвер и навёлся прямо между глаз тому, что смотрел из отражения.

— Ну и в чём суть? — сказал тот опьяневшим голосом, посмотрев вверх. — Какой смысл мне в том, чтобы жить вот так, а?! В чем идея того, что каждый грёбаный момент я могу просто кончиться, не сделав просто ничего?!

Раздался выстрел, грянул гром, треснуло стекло. По ненавистному для мужчины контуру поползли трещины, делая силуэт ещё более неприветливым. Но выстрелы не прекращались.

— Да. Вот так, — Уилл откинул рукой дверь и, под звон осколков, вошёл внутрь, выбросив пистолет на пол.

Прошло ещё около половины бутылки. За огромным желанием напиться и духотой старого погреба, старик, казалось, не слышал больше ничего. «Только бы опять не вспомнить. Только бы не потянуться к курку у виска». Глоток за глотком он пропускал мимо себя знакомые звуки — монотонный, но нарастающий хрип, что затмевал собою ливень. Люк захлопнулся, впрочем, Хану было плевать.

Через несколько часов дом наполнили десятки, сотни одинаковых голосов. Молящих, вопящих, скребущих своими зубами о старый пол, голосов — они искали его (по крайней мере, он был в этом уверен). Слышался треск стекла, звон падающих ваз. Где-то среди огромной лесопилки, в которую, по звукам, превратился дом, был слышен и человеческий крик. Всё равно. Только сегодня? Только ему? Нет. Всем. Всегда. Никто не слышал криков о помощи, никто не хотел видеть медленную и мучительную чужую смерть, потому что шёл дождь — он-то всё равно смоет все следы.

— Здесь я… — шепнул он пьяным голосом, ударив по люку. — Здесь. Пейте со мной! — вновь попытался он поднять люк. — Пейте со мной, паршивые суки! — в одно мгновенье молния и гром ударили совсем рядом. — Пейте со мной!

Пытаясь выбраться, он молотил кулаками по полу… потолку. Молотил в слепой надежде, в диком желании на то, что то дерево разлетится в щепки, что весь мир разорвёт на куски по одному только его желанию, по одному велению. Но нет — мир по-прежнему слушал капли дождя и бесконечный цокот зубов, разрывающий уши. Все его попытки открыть люк не увенчались успехом — на нём явно кто-то стоял, но пленник не собирался сдаваться — в конце концов, в голове старика помутнело, а затылок дал о себе знать ноющей болью в голове. Последнее, что разглядел Хан — треснутая ножка лестницы, где должна была быть его нога…

***

Болела голова, в нос бил прокисший запах алкоголя с примесью свежего воздуха, тишина — было утро. За гудением в собственной голове и отчаянной, почти неутолимой жаждой, не было слышно абсолютно ничего. Он попытался подняться на ноги — бесполезно — даже не чувствовал их. Затылок, кроме всего прочего, кружило ещё и от боли от удара. Трудно было разобраться в том, где было правильное направление — труднее, чем обычно. Конечности не слушались, не слушался разум. Знал, как лучше? Нет, вряд ли. Скидывая пустую тару с полок и опираясь на прогнившие доски, он пытался подняться. Снова треснула доска, но в этот раз — полка, на которую он опирался. Снова заболела голова.

«Знакомый звук. Что-то гудящее… Снова голова? Нет. Нет, что-то другое… Похожее на… машину?..». Немного «поплывшим» зрением старик попытался сориентироваться в пространстве. Было темно. По-прежнему было темно. Быть может, он и не выбирался из той темноты? Если бы — над головой были видны чёткие, ровные, почти симметричные линии света — поры меж досками подвала.

Нужно было как-то подняться на чёртовы ноги. Больно и медленно в конечности возвращалась кровь, больно и медленно сгибались мышцы, суставы, больно и медленно ныла голова от того, что слишком громкий сквозняк сотрясал воздух, больно было на душе, и та боль уходила слишком медленно…

Наверху послышался треск стекла. Ладонь Хантера слетела от неожиданности с шаткой полки, и он снова упал на холодный пол. Снова загудела голова. «Что за хрень?» — едва выдавил мысль из себя наёмник, вновь пытаясь подняться на ноги. Опираясь на узкие стены погребка, ловя в сантиметрах от земли падающие осколки, осыпая себе на голову землю и треснутый от оползни бетон, старик выравнивал свою спину. Ноги вошли в ритм, он упал на одно колено и потряс головой, рукой пытаясь нащупать хоть одну целую бутылку. Есть… Одна, две… Неважно — есть. Уильям выполз наружу и первое, что увидел — своё отражение в целом, среди полного бардака, зеркале.

— Удивлён, что жив, да? — шепнул себе Хан, слегка прищурив глаза от света и отпив, борясь с похмельем. — Я тоже.

Через здание, судя по всему, проходила стая. Судя по крови, проходила, таща с собой наживу. А, судя по трупам, та самая нажива нехило сопротивлялась — несколько заражённых валялись на полу с пулевыми отверстиями в черепе. В одном из трупов показалось, вроде бы, знакомое лицо, но старик даже не хотел вглядываться — ему было плевать.

— Сука ты. Столько жизней мог спасти, — раздалось из отражения в зеркале, — но нет — ты пил — «разбирался в себе».

— Это да — сука ещё та… — меланхолично прошептал охотник, поставив бутылку с виски и сев напротив ванной — на диван. — Больше идиот, конечно… Но всё-таки… — смех из зеркала прервал речь. — Напился до чёртиков только оттого, что рядом не было никого, чтобы выслушать… А я и не стал бы рассказывать, — он пробежался онемевшим языком по зубам и встал перед раковиной, смотря на седину.

— Ну, и что ты будешь делать дальше?

— Не знаю. Знал бы, уже сделал бы.

— Хватить ныть. Пожевал сопли и хватит — тебя не услышали, — наёмник меланхолично посмотрел в зеркало и увидел, что силуэт буквально скалится на него. — Вон все те, кто мог слушать — лежат себе с дырой в голове. Хватит растаскивать свои слёзы по полу. Ты выпил? Молодец. Тебе полегчало? Всем плевать. Если ты сейчас не соберешься, если не сожмешь свою руку в кулак, то так и сдохнешь.