За день до нашей смерти: 208IV (СИ), стр. 188

Но тот молчал. Застыв, словно статуя, он всё не отводил взгляда от той картины, что предстала перед ним, не шевелил даже мышцей, застыв в выражении невыносимого, нестерпимого ужаса. Так шли секунды, показавшиеся вечностью. Шли минуты, ощущающиеся, как целая жизнь. А когда же что-то треснуло в Илае, то он практически не изменился в лице — он закричал.

Пронзительно, словно маленький ребёнок; отчаянно, как будто узрел саму смерть; искренне, потому что уже совсем не имел сил притворяться. Кричал, визжал, молился и божился, пока его голос, истерически сорвавший, не сошёл на нет — всего лишь ещё одну вечность. Да, так точно кричал тот, кому было не плевать на брата, так точно визжал тот, кому было не менее больно, так точно ревел тот, кто осознал глубину своего падения.

Ощутив тишину, Уильям из Джонсборо сел на одно колено прямо перед Братом. Да, теперь он точно был демоном в его глазах, теперь точно смерть была меньшим злом. Он долго-долго молчал, смотря на те слёзы, что лились каплями на пол, вспоминал, что единственное, на что хватило его самого после смерти Ви, Алисы и Вейлона — это только одна слеза. Так, как выл Илай, сам он плакал лишь при смерти отца. Наверное, тогда и кончились все его слёзы, фальшивыми они были или нет, тогда и пропал Уильям Хантер, оставив за собой лишь Стреляного Ли — Уильяма из Джонсборо. Зато его слёзы — слёзы чудовища — точно были самыми ценными.

— Имя? — спросил он и получил ответ.

***

Пустота. Он сидел перед радио и, слушая шум нужной ему передачи, ощущал в себе только пустоту. Нет, то всё точно было только сном. Жизнь не могла бы быть так жестока, не могла бы быть так несправедлива. Он сидел и слушал все те слова, что говорил Илай несколько часов назад — все его оправдания тонули в шуме помех, всего его извинения и мольбы о смерти исчезали ровно так же, как и рождались — он слышал лишь одно: «Прежде всего: этот человек мёртв».

«Мы не хотели никого убивать. Вначале, всё было в порядке — мы получили о тебе информацию, все вели себя, как шёлковые. Но потом… Потом она попыталась сбежать. Не я охранял её в ту ночь, и мне незачем врать об этом. Он полагал, что у Библиотекарей есть с тобой какая-то прямая связь… Он так мне сказал, по крайней мере — думал, что как только она убежит, то тут же свяжется с тобой, и мы потеряем весь элемент неожиданности. Он не хотел… Что же до имени… Её звали… Она сказала, что её зовут…».

— Приём. Приё-ё-ём?.. Приём, кто здесь?

— Уильям из Джонсборо, — прошептал он в пустоту эфира. — Алекс, это ты?

— Это я. Где ты? Откуда ты вообще?.. Ты знаешь, что у нас здесь?..

— Скажи, Алекс… — голос срывался, так что приходилось делать длинные паузы. — Кого они взяли?

— Они… Ты же уже знаешь, Уильям. Брось — я слышу по тебе, что ты…

— Просто скажи это!

— Уильям… — в какой момент в эфире повисла тишина. — Дану. Они взяли нашу Дану. Мы ищем, Уильям. Не перестаём уже несколько недель — где бы они её ни спрятали, кому бы ни отдали…

Писк. Он слышал лишь тихий, нарастающий где-то за стенами писк, что пробивался через его всхлипы. Вездесущий, он перекрывал его дыхание, перекрывал чужие слова, перекрывал шум ветра снаружи — было слышно только биение сердца. Нет, всего того точно не могло быть.

«Она сказала, что её зовут Дана Кофуку. Средний рост, худощавая, белая, светлые волосы и голубые, даже больше синие глаза. Совсем ещё девчонка… Я понятия не имею, почему она попыталась сбежать. Понятия не имею, зачем. Всё было под грёбаным контролем — мы собирались оставить её у Филадельфии в небольших лагерях Эволюции, как она… Ёбаная шутка… Это всё просир… Если бы он просто не угрожал ей, что убьет!.. Да никто и не хотел её убивать! Он стрелял в колено, а когда она упала с этой чёртовой лестницы!.. Пожалуйста, убей быстро. Пообещай быструю смерть. Пожалуйста!..».

Он отказывался верить во что-либо, произошедшее с ним за последние четыре дня, но в то, что услышал в тот момент — особенно. Словно всю его боль, всю его горечь и злость перекрыла одна сплошная пустота, образовавшаяся за жалкий миг. Как взрыв, поглотивший собою всё, как чёрная дыра, оставшаяся после смерти звезды, одно её имя, произнесённое устами убийц, забрало с собою всё, поглотило в прочь в темноту. И лишь одна мысль пыталась заполнить всё прочее: «Этого точно не может быть».

Уильям Хантер стиснул зубы, тихо то ли всхлипывая, то ли смеясь себе под нос. Многое пыталось сломить его за жизнь, многие пытались сломать — получилось только у той, кого он любил больше всех. Получилось благодаря двум людям, и оба они были у него в плену, обоих он обещал пытать за громкие слова — ещё никогда в его судьбе не было столь жестоких, столь странно справедливых совпадений, но ему всё равно было больно. «К чёрту справедливость. К чёрту это всё».

— Уильям, ты здесь? — всё повторяло радио. — Уильям Хантер?

Он мог сделать с ними, что угодно — он, буквально, сам непроизвольно произнёс лучший план мести при встрече с ними, но он просто сидел и боялся спускаться вниз, боялся шевелиться или дышать — вдруг то действительно был просто затянувшийся кошмар, а он был так близко к тому, чтобы открыть глаза? А даже если нет, даже если остался только он и возможность истязать двоих самых страшных чудовищ после него самого, всё ещё оставался один просто вопрос: а зачем ему то теперь?

— Я здесь, Эс, — едва ответил он. — Я здесь.

— Говорю тебе: мы найдём её. Просто… приезжай обратно, ладно? Мы сможем преодолеть это всё, если будем вместе, — но он молчал.

— Вы же уже её нашли. Верно ведь?.. Вам же даже не нужно было её искать?

«Мы… Не смогли её похоронить. Оставить тело гнить я не разрешил — мы же знали, кто она такая. Так что мы нашли какой-то ковёр, завернули её, и… отдали им перед самим отъездом — оставили тело прямо у ворот. Это больше, что мы… Мы не хотели этого, Уильям. Не хотели!».

— Уилл, — голос из радио звучал очень тихо. — Приезжай… Нам не…

Он выключил радио и долго-долго молчал, пялясь в пустоту. По его щекам монотонно текли холодные слёзы, пока он сам всё ещё не чувствовал абсолютно ничего. Глядя на тёмное небо, он отчётливо понимал: эти слёзы были не его, а он сам бесследно пропал в той самой пустоте — осознании, что ему тоже больше некуда возвращаться.

Двадцать девятое ноября две тысячи восемьдесят четвёртого года

Была полночь. Он шёл вниз и не слышал собственных шагов. Скрип старых деревянных ступеней, шум небольших кусочков земли, падающих с них от его поступи — всё исчезло в той пустоте, в том потоке мыслей, где из разумных и читаемых выделялась лишь одна: «Зато на утро пойдёт снег».

Илай не спал. По его красным от напряжения и слёз глазам было отчётливо видно, что он не спал — опустив голову, он всё так же старался не смотреть на своего брата, старался выбраться человеком из того шторма, что окружил и его. Да, они точно были слишком похожи между собой.

— Теперь собираешься пытать, чтобы узнать, сказал ли я правду? — старший Брат едва-едва заговорил сорванным голосом, услышав шаги. — Пытай меня. Пожалуйста, не трогай его уже — это мои слова, мои…

— Я узнал правду, — Хантер взял стул и поставил немного левее двери. — Связался с Библиотекарями и проверил — я знаю, что ты не лжешь.

Связанный старик долго молчал, смотря в пол, а затем тихо рассмеялся. Надрыв в смехе прослушивался слишком очевидно.

— А я всё думал, что ты переговорил с ними ещё до того, как начать нас пытать…

— Невелика разница.

— Раз невелика — почему не связался сразу? — Уилл не ответил. — Понятно… Что будешь делать сегодня?.. Ха, чёрт — как неправильно звучит… Я имею ввиду… пытки? Какие?

— Что насчёт любимой песни, Илай?

— Ха-ха-ха-ха-ха, — смех раздирал тому пересохшее горло, но, казалось, старик смеялся искренне. — Неужели это всё, что?.. Ха-ха-ха… Джей Росс — «Ослепший на войне», — в ответ рассмеялся уже Уильям.

— Гитара и лирика — кто бы мог подумать.

— А ты чего ожидал?

— Не знаю… Кантри?