За день до нашей смерти: 208IV (СИ), стр. 174

В одну секунду Эммет резко переменился, «спрятав» зубы и вновь заулыбавшись. Уильям был уверен в своей догадке: тот увидел себя в отражении глаз Айви. Старику даже показалось, что перебежчик ненавидел себя куда сильнее, чем его ненавидели остальные, но не показывал этого — то просто ощущалось в его словах, в действиях, в самом воздухе вокруг него.

— Я спрошу её, — сказал, наконец, тот, убрав ногу. — Чтобы твоя грёбаная совесть точно могла спать спокойно. А вы забыли, что ли? — обратился он к наёмникам. — Я вам живой нужен. Ладно — испаночка этого не знает, но ты, старпёр? А, хотя… Неважно. Забей. Это даже хорошо, что ты в меня нацелился — обиднее было бы, если… Да. Это даже хорошо.

Он проверил магазин пистолета и направился к дому в полной тишине. Закрыв собою старушку, он прошептал ей что-то — никто не услышал его вопрос, но вот ответом было отчётливое и громкое: «Да». Он завёз её в дом и двери закрылись за ними. Выстрел. Выстрел. «Люди может и трусливы во времена отчаяния, — тут же пронеслось в голове Уильяма. — Но больше они импульсивны».

— Странника с вершин холма как-то я повстречал, — он вышел, утирая скулу от капель крови, брызнувших на неё, вновь тихо и хрипло напевая песню. — Спасителем людей всех он себя называл.

Он скинул с себя кучу пушек, собранных с домов, под ноги своим попутчикам и пошёл на электростанцию — там должен был быть последний, тот, кто и пустил воду; кто тоже стал убийцей.

— Мол: «Пришёл от разрухи, боли мир сберечь я». А я ответил: «Мир не сберечь от самого себя».

Минута, другая — выстрела всё не было слышно. Снег, усиливаясь, засыпал собою тела, будто покрывалом. Тогда, смотря на всё то зрелище, старик поймал себя на мысли, что Рай и Ад отличались лишь одним — цветом: Ад засыпал мёртвых красным, а Рай — белым, но живым там всё так же было не место.

Ворон вышел, бросив один из пистолетов у открытой двери, и направился прочь:

— Чтобы похоронить всех здесь, он выбрал жить, — констатировал тот. — И да, он попросил оставить ему ствол с одним патроном в нём. Моё обещание выполнено, кучка олухов. Можем ехать, — в какой-то миг он поймал на себе взгляд Альвелиона. — На что засмотрелся?

— Понять тебя не могу. Но это и неважно — трое из нас, как минимум, всё равно попадут в Ад после смерти, что бы ни сделали.

— Вот и хорошо. Значит, в Аду я буду в приятной компании. Поехали.

***

Всю ночь вёл Ворон, пока Альв сидел за сидением штурмана, а Уильям с Айви в компании кучи припасов и топлива расположились сзади. Утром они поменялись местами. Ни стай, ни даже проезжающих на юг машин больше не было на той дороге — весь мир бежал от надвигающегося холода, пока они лишь ехали на него в полном умиротворении.

Двенадцать часов езды, десять, восемь — до Картрайта оставалось всё меньше и меньше. «Кто бы мог подумать, что всё так закрутится? — спрашивал себя Хан, выискивая, где бы припарковаться на последнюю ночь. — Никто, наверное. От мести убийце моего отца к передаче вакцины цивилизованному, оказывается, острову. Вот уж точно: жизнь — странная штука». До Нея оставалось примерно шесть часов езды, когда путники остановились на ночлег посреди заброшенного и разваленного хутора.

— Быстро управились, — наёмник Отца смотрел на дрова, древесину и ветки, что притащили Уилл и Ви.

— Это точно, красавица. И уже завтра в Кратрайте… — Ворон сел прямо под проваленной крышей и, закинув голову вверх, смотрел на падающий снег. — Прикинь — получается, они умудрились привезти меня всего за… два дня? А найти… за три, да? Побили все рекорды. У меня в жизни не было такого прозрачного намёка на то, что пора бы уже пересмотреть свою систему маскировки.

— Это не было быстро, — отозвался Уильям, осматривая револьвер. — Полтора месяца — долгий срок.

— Ой, да можно подумать, старпёр, ты всё это время пытался выслать своего пацана куда-нибудь, — Айви многозначительно взглянул в ответ. — А ты, оказывается, та ещё не компанейская сволочь!

— И всё же, это ещё не всё.

— Да ну? О чём это ты?

— Альвелион, скажи ему.

— Ах да, ворона же не в курсе, — ехидно и презрительно улыбнулся тот, но тут же переменился в себя обычного и принялся разводить костёр дальше. — Братья. Там, в Картрайте сидят Братья.

— Братья? — замешкался тот.

— Братья — ты должен их знать.

Какое-то время Ворон молчал. Костёр уже неплохо разгорелся, громыхая и треща досками, полными влаги.

— Братья. Братья, Братья, Братья… Братья как «Братья» или действительно просто братья?

— Братья как «Братья».

— Ну, я… Тогда я… А можно по именам?

— Младшего зовут Чарли или Чарльз, — Уильям поставил небольшую кастрюлю с водой на огонь, — а со старшим… Там не очень…

— А-а-а-а, — глаза того немного расширились. — Ха-ха-ха-ха! Ты серьёзно? Красавица, ты испугалась отцеубийцу и инвалида без руки?

— Уже — с рукой, — спокойно ответил тот. — Довольно неплохой, скажу я тебе.

— Да какая, мать твою, разница?! Боже… Погоди, неужели у Золота так плохо с оловянными солдатиками, что эти двое стали образцом профессионализма? Мать моя пингвин… — закинул тот волосы назад. — «Братья», — ха-ха-ха… Блин, как же приторно звучит-то…

— В любом случае, мы нужны им живыми, — наёмник Отца искренне удивился. — Ах, да. Они… упомянули это в разговоре с нами в Кав-Сити — их оплата прямо пропорциональная нашему самочувствию.

— Вы умудрились поговорить с ними и просто уйти?

— Дважды! — вклинился Ви. — И это было прям…

— И это было прям то, что мы назовём это «чистое везение». А что насчёт тебя? Ради чего тебя за мной послал Генрих?

— Ну, а это то, блядь, кто такой?! — Эммет вскинул руки к небу.

— Затем, чтобы убедиться, что ты довезёшь мальчишку. Айви, я же правильно услышал? Креативно, — тот улыбнулся и инстинктивно дотронулся до шрама.

— Ты же сказал, что мы ни при чём к его играм с Полом?

— Ещё и Пол — Санта-Барбара, блин. Кто-то же ещё помнит, что это такое?

— Я сказал, что вы будете при чём, если попадётесь.

— Но сразу поехал в Картрайт? А если бы мы попались по дороге?

— А вот это ты мне ответь, потому что я вообще не понимаю того, как Братья…

— Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла. Нихрена не понятно, но охренеть как интересно! Какое же увлекательное занятие, оказывается — выяснение причин и следствий.

— Есть тема лучше?

— Конечно, есть, старпёр! Мы ведь так и не договорили, — он закинул в кипятящуюся воду немного кофе, что привёз с собой Альвелион, — что такое это твоё: «За день до нашей смерти»?

На какой-то миг в разваленном здании повисла тишина — кое-кто не хотел говорить, а кое-кто и вовсе не понимал, о чём шла речь.

— Погоди, ты рассказал ему про «За день до нашей смерти»?! Ты даже мне об этом не говорил!

— Ты не спрашивал.

— Спрашиваю!

— Это же строка из клятвы к Эволюции? — вклинился Альв.

— Заткнись.

— Ха, так и знал! То-то думаю: «Знакомо звучит»!

— А что?.. Какое значение?..

— И знаешь, старый, ты бы мог как-то менее явно…

— Так, блядь! — вспылил Хан и привстал со своего места. — А ну заткнулись все! Есть в мире чёртовы границы, которые нельзя просто так нарушить по прихоти своего долбанутого характера! — ткнул он пальцем на Ворона. — И есть правда, за которую ставят слишком большую цену, чтобы её платить. Так что умерьте своё любопытство. Все трое! Как дети малые, блин…

Он выдохнул и сел на место. Кофе медленно кипел над огнём, немного испаряясь.

— Чё-ё-ёрт… — Джонс первым отлил себе напитка в стакан, найденный в доме. — Такой кайф обломал.

— Наёмник, ненавидящий Эволюцию, но использующий для чего-то цитату из её клятвы — Padre явно стоило о тебе рассказать побольше.

— Я же просил вас заткнуться, — он налил кофе в термос, подаренный ему Даной.

— Я и заткнулся. Это так — мысли вслух, — Альв снял кастрюлю с огня и, налив Айви, отхлебнул прямо с неё.

Следующую вечность сидели молча. Уильям смотрел в треснутое от оползней окно и понимал, что вкус напитка не приносил ему удовольствия. Более того — вкуса просто не было. Действительно, в его жизни было полно сакральных вещей: только для него; для него и ещё кого-то; для целых групп людей — они составляли сложную и запутанную паутину того, что можно было, а чего нельзя было говорить одному или другому человеку. Всё то казалось ему невероятно важным в разное время — личные, даже интимные знания, что люди, обычно, хранили подальше от других. Но с тем же течением времени приходило и другое осознание: когда человек умирал — всё становилось ненужным. Все его секреты, все его отношения к кому-либо или себе самому, все его слова — ничего больше не имело значения, ничего не могло вернуть его.