Вечное сияние чистого зла (СИ), стр. 36

— Если мой лорд не в силах подняться и разоблачиться сам, помогу ему.

Тон его до забавного копировал почтительный голос слуг, и Келегорм еле удержал смех. Он позволил себя обнажить беспрепятственно почти наполовину, потом хотел укрыться одеялом: близости он выученно побаивался. Моргот, впрочем, не позволил ему этого.

— Лорд примет ванну? — спросил он, не давая укрыться. — Ложиться спать, не омывшись, негоже.

Келегорм вяло запротестовал.

— Лорд так смущён, точно хранит невинность, а ведь он не дитя, а муж, и давно её лишился, — смешливо заметил Моргот.

Их ждала полная тёплой воды купель, в которой отражались два лика, тёмный, увенчанный сияющей короной, и светлый, в ореоле серебристых волос.

— Вот уж не ожидал я, что ты так по-солдатски быстро моешься. Или стыдливость мешает показываться на глаза слуге обнажённым лишний раз? А ведь я должен ещё уложить тебя в постель. — Они вернулись, и он склонился над ним, неторопливо и плавно гладя по груди и опуская её вдоль пресса к паху. — Позволь себе расслабиться перед сном. Я не сделаю лорду больно. Разве старый слуга когда-то его обманывал?

Келегорм отнял руку, которой прикрывал низ живота. Он на секунду задумался: Моргот и впрямь был старше этого мира, но в то же время хранил до сих пор прекрасный юношеский облик, хоть и обезображенный когтями орлов Манвэ, что оставили на нём длинные шрамы; прекрасный настолько, что Келегорм невольно залюбовался им.

— Ни к чему бояться.

— Я и не боюсь, — упрямо возразил Келегорм и тут же открылся, позволяя себя дотрагиваться. Неожиданно для самого себя попросил: — Не надо… Там.

И он, перехватил черную длань провел кончиками её пальцев ниже, за мошонкой, вдоль ложбинки, которая вела к его входу.

— Даже так? — довольно промурлыкал Моргот. — Но я хочу слышать твой довольный стон в ответ.

Тем не менее, прикосновения его стали много откровеннее. Келегорм, борясь с желанием сжаться и вытолкнуть из себя то, что вызывало неприятное распирающее чувство, выдохнул шумно.

— Тебе больно?

— Мне было бы много приятнее, прими ты женское обличье, тёмный вала, — откровенно ответил Келегорм, сдерживая стон. Ему казалось, что он ощущает в себе не два пальца, а два когтя, царапающих и разрывающих нежные складки.

— Этого не жди, — холодно оборвал его Моринготто. Но вслед за этим он начал медленно разминать его мошонку, а потом, обхватив рукой член, поглаживать его чувствительную головку, так что нолдо неосознанно потирался об неё.

Для Келегорма в этот момент случилось первое чудо — мышцы немного расслабились, и сразу после боли, мерзкой ему, пришла боль другая, сладкая настолько, что он самовольно лег на живот, открываясь и становясь в подходящую позу. Лицом он уткнулся в постель, но уже совсем не препятствовал изучать себя дальше.

— Похоже, ты совсем готов, — послышалось сзади, и руки легли ему на бёдра.

Внутрь протолкнулось нечто огромное до жалобного вскрика.

Моргот замер, не отпуская его и давая время успокоиться. Череда спазмов и попыток вытолкнуть его из себя прекратилась, и нолдо бессильно затих, позволяя овладеть собой. Резкая боль заставляла его вскрикивать на каждом движении, но, справедливости ради, горячая жаркая узость его тела не оставляла долгого времени на близость. Моргот чувствовал, как стиснут до боли. Он тихо рычал, пока это болезненное трение доводило его до самого жадного желания овладеть ещё глубже и сильнее. Когти его немилосердно впивались в белую кожу, терзали её до царапин, пока он не излился в ослабевшее податливое тело. Упав рядом и утянув эльфа в свои объятия он ещё раз провел рукой у него в паху, обнаружив, что первое возбуждение почти прошло, и принялся с неменьшим удовольствием ласкать причинное место своего нолдо дальше.

========== Часть 18 ==========

Келегорм выпрямился, усаживаясь и открывшись во всей бесстыдной наготе, точно и следа не осталось от недавней стыдливости.

— А ты, мой слуга, примешь её со мной? Ты облекся этим телом ради меня?

— Я облекся им довольно давно — едва нашёл, что удовольствия оно приносит не меньше, чем неудобства.

— Оно кажется красивым и сильным. Правда ли, что ты был создан прекраснейшим из творений Эру?

И руки Келегорма неожиданно легли ему на пояс. Нолдо полюбовался на тело темного вала, на его крепкие бедра и округлые ягодицы, и даже несмело погладил их, а потом хотел сжать его плоть руками, но тело Мелькора казалось словно выточенным из металла, и не таким податливым, как его собственное. Он все же попытался дотронуться его дырочки между ягодиц.

Темный вала ощутимо напрягся. Что сделать? Приказать прекратить дотрагиваться себя? Но действия нолдо ему нравились. Сказать, что он хочет главенствовать? Моргот не был даже уверен, что у того вообще хоть что-то выйдет. И он развалился перед ним, словно говоря “ну, попробуй”. Келегорм устроился сзади, и Мелькор чувствовал, как его член елозил по ложбинке, упираясь в нее все крепче. За этим последовало резкое движение вперед — И надо сказать, ощущения от него ничем не походили на сладкую истому, которую, как он полагал, его собственные действия приносят нолдо. Нет, Моргот едва подавил желание вскрикнуть, а потом рванулся вперёд, отстраняясь и переворачиваясь на бок, лишь бы прекратить всякие попытки овладеть собой вновь. Как это было больно! Боль в растянутом анусе до сих пор напоминала о себе; некоторое время он лежал, тяжело дыша и приходя в себя. Келегорм склонялся над ним; на его лице было написано беспокойство. “Что случилось?” — читалось в его глазах.

— Очевидно, я не создан для такого, — вымолвил наконец он.

Рука нолдо сочувственно легла на его плечо.

— Я ведь тоже не сразу привык, — ободрил его Келегорм.

То есть, он захочет повторить это снова? О нет. Нет-нет-нет. Такого темный вала не ждал.

— Думаю, мне понадобится время, чтобы подготовиться, — ответил он, и тон его впервые за сотни лет прозвучал уклончиво; оставалось надеяться, что нолдо этого не заметил. Тогда Моргот сгреб его в охапку и устроил у себя на коленях, после чего недолгими уговорами и поцелуями убедил-таки отдаться себе, утверждая, что не приспособлен к иному. Нолдо посматривал скептически, но под конец решил, видимо, что готов простить ему эту небольшую ложь, и позволил обнять себя в ответ.

— Это ты навеял мне сон о детстве в Амане?

Моргот кивнул.

— Я многое помню.

— А я все перезабывал, — со вздохом ответил он.

— Я могу восстановить для тебя многое. Ты хочешь снова бродить по тем полям и лесам?

— Где-то там они все ещё ждут меня, но дождутся ли?

Моргот ничего не сказал в подтверждение его словам, даже если и знал ответ.

— Мне не хочется погружать тебя в вечный сон, но если то, что тебя окружает, причиняет твоей хроа больше вреда, чем пользы, и ты до поры увянешь… — промолвил он и задумался. Потом сжал покрепче его за плечи. — Нет, этот мир ещё молод, и в нем немало осталось нетронутых лесов и рек. Ныне, когда угрожавшие мне изгнаны, я могу открыть тебе северо-западную оконечность леса Бретиль.

Келегорм с недоверием взглянул на него в ответ.

***

В эту пору года в лесах стоял холод, а в оврагах и низинах — слякоть и грязь, но Охотник все же рад был вернуться в родную стихию, тем более, что узкие полосы хвойного леса за Железными горами были изучены вдоль и поперек. Здесь, стоило отъехать на неделю от крайней пограничной крепости с орочьим караулом, стояла нетронутая тишина. Похоже, даже в древние времена Эльвэ с охотой бывал здесь редко, а люди не селились, и непуганые звери и птицы сопровождали его весь путь внутрь. Моргот щедро одарил его одеждами, но спать на голой земле нолдо всё-таки избегал, стоить же помосты на деревьях, подобно синдар, презирал, но пока что думал провести зиму в землянке — если выкопать ее поглубже в надёжном месте, с подветренной стороны какого-нибудь холма, навалить на крышу побольше лапника, сложить очаг… Словно он вновь отправился на охоту, но в этот раз долгую, если не вечную. Когда он пропадал в Валиноре в лесах Оромэ, то помнил, что возвратится в отчий дом, а теперь таких мест не осталось. Возвращаться было куда, хотя черную цитадель домом он не считал, и теперь, вырвавшись на свободу, собирался и думать забыть обо всём, что видел. Память сгладится, прекратит терзать болью, никогда больше не встанут перед глазами посиневшие мертвые лица и чёрная рука, что указывает на них… Была в этом ложь самому себе, но открылась она не сразу, и поначалу Келегорм был счастлив как никогда. Стоило скрыться подальше и обнаружить, что конец осени и сезон охоты в самом разгаре, как мигом его увлекли звериные тропы и дикая природа этого края; по меньшей мере до начала зимы и суровых морозов можно было остановиться здесь, затем медленно двинуться на юг — правда, память о Менегроте и Нарготронде кольнула неприятно, но ехать можно было по краю лесов вдоль реки, заодно не страдая от жажды. Здесь время потекло совсем, совсем иначе — день уходил то на погоню, бессмысленную или удачную, то на выслеживание очередной добычи, то на отдых и неспешную подготовку новых стрел, которые он ухитрялся-таки расстреливать, теряя. Сперва он планировал обосноваться в одном месте, потом понял, что не хочет привязываться хоть к чему-то и любит жизнь в этой непрерывной езде, тем более, что ему дали хорошего крепкого коня, и помимо того снабдили и хорошим оружием, и одеждой, и запасом наконечников. Не хватало верного пса, но память о нём тоже причиняла боль, и Келегорм запрятывал её куда подальше, но временами корил себя за то, что не попросил ещё и хорошего пса или хоть не справился о том, где можно такого взять. У Тингола наверняка были хорошие гончие, но где они теперь? Те же сторожевые чудовища и волколаки, что населяли Ангбанд, совершенно его не прельщали, потому он и не заикался о собаке у Моринготто. Может, удача ему улыбнется, и он, защищаясь от волков, пристрелит какую-нибудь волчицу-мать, а затем возьмет себе пару щенков — но так далеко он не загадывал, жил одним днём. Если удавалось выследить и одолеть крупного кабана или оленя, нолдо устраивал себе, как и хотел, землянку, и останавливался в ней на неделю-две, немного жалея разве что о том, что некому будет похвастать трофеем в виде двух длинных изогнутых клыков или пары рогов с десятком отростков. Он думал, что отвык от такой дикой жизни и совершенно привязался к удобству покоев в Ангамандо, и поначалу вёл себя осторожно, передвигался медлительней, чем обычно, но спустя время совершенно уверился в том, что лес спокоен и темные твари из Таур-ну-Фуин сюда не забредают, а потому осмелел.