Сказы и байки Жигулей, стр. 23
От ударов её крыльев воздух рябит и лихорадит. Ткань мира рвётся, и в прорехи заглядывает иной мир…
Сила Бога, пребывающая во всём, должна быть и в строчке, даже в самой обыкновенной».
Помощь Красоты
Одна подгорская баба пошла по грибы и заблудилась. Ни воды у бабы, ни еды. А покидать наш подсолнечный мир ой как ей не хотелось!
Совсем обессилела баба. И вот на рассвете того дня, который она считала последним, соткалась перед ней Тень отшельника…
– Чего ты всё плачешь, трясёшься от страха? – спросила Тень. – А ну-ка, погляди вокруг. Тебя окружает Красота, души твоей водительница. Собери букет цветов и сама увидишь, что будет!
После этого Тень отшельника растаяла, как пороховой дымок, в воздухе.
Баба, пожав плечами, стала собирать цветы.
Всесветная какая-то радость вдруг ей на сердце легла. Зверобой, душица, ромашка, колокольчики и другие лесные цветы стали ей, как близкие друзья. «С ума схожу или умираю, – подумала баба, – но до чего ж хорошо!»
Она старалась собрать не только большой, но и красивый букет, и это ей стало удаваться. Переходя от цветка к цветку, с одной поляны на другую, баба набрела на заросшую травой тропинку, которая и привела её обратно домой.
Синие ворота
«На волжском берегу песчинки пересчитывать без всякой путаницы научись. Язык скрипучей двери понимать научись. И буйной силы течение, как факир змею, усыплять научись», – писал возле своей пещеры отшельник.
Прыгали птички по камням, поглядывая на отшельника, оставляя на щербатой поверхности жемчужные кружочки. А отшельник, поглаживая бороду, писал:
«В радость о будущем всякий низкорослый кустарник «лесовитым» называть научись. И из безвкусного звёздного горошка вкусную кашу варить научись. И над замшелым придорожным камнем отцовствовать и материнствовать научись».
Летели гуси вдаль, изображая сосновую иголку. Встречая баржу, плывущую по течению, гудел пароход. А отшельник, всё душой принимая, записывал в свою тетрадку:
«Во всякой церкви дом встречи различных миров видеть научись. Весёлым, как нарождающийся месяц, быть всегда научись. Сверкать яркой молнией, но только в солнечный, для неприметности, день научись».
Солнце прибилось к дальнему хребту, как беспризорник к чьей-то сумке. А отшельник, понимая его усталость, писал:
«Сердечное воскрешение всегда и везде творить научись...»
«Сердечное воскрешение… – повторил несколько раз отшельник. – А что ещё желает моя душа?»
Поправил тетрадку, лежащую на коленях, вздохнул и закончил:
«Многому ещё у этой жизни научись. А после и в синие ворота, за которыми Бог-помощник проживает, стучись».
Ветка орешника
Отшельник Митрофан, затворившийся в своей пещере, был погружён в глубокое раздумье.
Раздумье отшельника было глубоким до того, что его не могли вернуть к этой жизни ни его друзья, ни земской врач, приглашённый специально для этой цели, ни трубач самарской городской филармонии, отлично игравший на медной трубе.
Погружён был Митрофан в своё раздумье целое лето. За это время у куста орешника, растущего возле входа, успела отрасти ветка. Проникла та ветка в пещеру, коснулась отшельника своим шершавым листком, и тот очнулся…
– Как долго, светлейший, вы не были с нами, созерцая, возможно, сам Фаворский свет, – обратились к Митрофану его друзья, пришедшие поздравить его с возвращением.
– Неужели? – удивился тот. – А мне показалось, что я отлучился лишь на одно мгновенье!
Марья Капитоновна
Одна женщина вела корову, потерявшуюся в лесу, мимо пещеры отшельника.
Услышав утробное мычанье, звучавшее, как иерихонская труба, отшельник выглянул из пещеры и окликнул:
– Марья Капитоновна!
Женщина не отреагировала на это никак: видимо, её звали по-другому. А вот корова повернула свою голову и несколько раз дружелюбно кивнула отшельнику. И бабочке-лимоннице, сидевшей на её рогу, как на ветке, пришлось покинуть своё насиженное место.
Улучшатель
Один отшельник, странствуя в летнюю пору по Жигулям, каждым придорожным камнем любовался.
Сядет, бывало, возле какого-нибудь камня и ну его хвалить. Ты, дескать, и замшелый, и стопудовый, и цветом серый-пресерый, как дамасская сталь!
Какую выгоду от такой хвалы отшельник имел, про то неизвестно. Но только возле камней, с которыми он беседовал, трава гуще и зеленее всегда росла. А ещё человеку, которому уснуть возле таких камней доводилось, снились всегда добрые, спокойные сны.
Имени того отшельника история не сохранила, но прозвище его – Улучшатель – дошло и до наших дней.
Бумажное производство в Общине
Как-то среди отшельников, ещё не достигших просветления, пошла мода на сочинительство разных книг. В этой связи Старший отшельник в колокол бить не стал, но обратился к молодым с такой речью:
– Всеми силами удерживайте себя от написания комментариев к Священному Завету. Но если вы эти комментарии всё же напишете, мы внимательно рассмотрим ваш труд.
В другой раз, столкнувшись с проблемой бумажного производства в общине, Старший отшельник сообщил:
– О том, что открывается твоей душе, говори просто и обыденно. Ведь то, что ей открывается, приходит навсегда.
Было и такое. Явился к Старшему отшельнику старец, живший в общине едва ли не со дня её образования. Он также собрался писать книгу и просил благословить его на труд.
Совершив положенный обряд, Старший отшельник посоветовал старцу:
– Напиши книгу дельную, простую, в которой есть и напудренная щёчка, и бьющая наотмашь ладонь!
Сон
(из письма одного отшельника)
«Помню, ещё в пацанействе приснился мне сон, в котором увидел я гору, издырявленную, словно головка сыра, входами пещер. Я жил тогда в ковыльной степи, мечтал стать джигитом и гарцевать на коне. Помню, я назвал этот сон «сказочным» и тут же его забыл.
Колесо моей жизни совершило не один оборот, прежде чем я попал в Жигули, к отшельникам, и увидел свой давний сон наяву».
Невидимые птицы
Отшельник Игнат, общаясь с приходящими к нему мирянами, вёл свою беседу, «как барышню за локоток». При этом одна странность в его поведении всё же была: отшельник часто наклонялся. Подобным образом наклоняются на поле сражения бойцы, пропуская мимо себя пушечные ядра, пущенные для поражения противника.