Сказы и байки Жигулей, стр. 17
Даже Федька Кузьмин, герой Крымской войны, от игры той весёлой не уберёгся. Забыл видно, в общем раже победном, что ноги у него от самого туловища отрезаны. Выполз на тропку разбеговую – забор перед ним не выше крылечной ступеньки предстал. Руками в снег упёрся и туловище своё, как пешку шахматную, через забор перенёс… Плакал от радости до самой ночи!
А вот барский конюх Никита полюбил не только весёлую игру, но и самого отшельника. Стал он к нему в Жигулёвские горы наведываться. Уйдёт – и два-три дня пропадает. От этого ли, или ещё по какой причине, да только вырос перед Никитой на третью масленицу забор высотой с Молодецкий курган. Никита не струсил – разбежался и прыгнул. По небу как раз большое облако проплывало. Никита в него залетел, а обратно – не вылетел!
Барин, владелец всей Луки Самарской, понятное дело, обиделся. Непорядок, когда его крепостной живым на небо попадает! Причислил барин Никиту к беглецам, а в потакательстве ему не бога, как следовало бы, а усольских крестьян обвинил.
Объявил барин крестьянам такой указ: или они ему Никиту живым или мёртвым доставят, или пущай за него всем селом горшок золота выплачивают. А если ни то и ни другое барин в течении месяца не получит – быть всему селу, от мала и до велика, битым плетьми беспощадно!
Вот назначенный месяц к концу подходит – где же крестьянам Никиту разыскать, где и горшок золота раздобыть? На исходе последнего дня является откуда-то из Жигулей сам Никита, и прямо к барину.
– Я, – говорит, – тебе больше не слуга. И сельчан моих ты не тронь: они тут ни при чём. А что горшок золота за свободу мою требуешь – что ж, будет тебе эта жёлтая ерунда!
Хлопнул Никита три раза в ладоши и в воздухе, как печной дымок, растворился.
Смотрит барин, а на том месте, где прежде Никита стоял, глиняный горшок, полный золотых червонцев, блестит. Подошёл, стал пробовать монеты на зуб – самые настоящие! Отнёс в подвал своего дома и ссыпал всё золото в надёжный сундук.
Затем стал внимательно сам-горшок разглядывать. Оказался весьма грубой работы, даже глазурью не покрытый! Хотел было выбросить его на помойку, но почему-то раздумал. Запер и золото, и горшок в подвале и отправился спать.
Ночью барину снилось, будто цари иноземные у него золото выкрасть хотят. Ворочался до самого утра, лягая жену, лежавшую рядом. А чуть развиднелось, пришёл в подвал с проверкой. Золото на прежнем месте лежало, а никому не нужный горшок куда-то бесследно исчез!
Синий чаёк
Коля Русаков, слывший в гимназии сообразительным юношей, мечтал великое дело совершить. Такое, чтоб все – от Камчатки и до Москвы – про Колю узнали! Нашёл он как-то раз лодку, лежавшую на берегу, переплыл на ней Волгу и в горы Жигулёвские пошёл.
Долго ходил Коля по горам, слушая лесных пичужек. И вдруг увидел среди стволов и листьев красноту. Подошёл поближе – костёр открылся. Возле костра старец сидит, косточки греет. Волосья на старце – мох зелёный, одежда – кора дубовая.
– Садись, погрейся, – предлагает ему старец.
– Умеешь ли ты, дедушка, предсказывать судьбу?
– Умею, да только на что тебе это?
– Великое дело хочу совершить, а какое – не знаю.
Сорвал старец листок, на просвет его посмотрел и отвечает:
– Яблоня твоей жизни яблоко принесёт, а кому оно достанется – людям или ветрам – неизвестно.
– Уж больно мудрёно ты, дедушка, говоришь!
– Могу и яснее, – отвечает. – Только давай с тобой чаёк сначала попьём…
Сидят они напротив, пьют чаёк. А он – синий какой-то! Разморило Колю совсем, стал ему старец розовым облаком казаться…
– Завтра на зорьке, – вещает старец, – на берег Волги приди. На песке улитки напишут, какое тебе выбрать ремесло. Учись тому ремеслу ровно семь лет, семь месяцев и семь дней. Посетит тебя на восьмой день Талана – дева с осиянным лицом. Ты ей одежду из своего ремесла приготовь. Явится Талана в одежде той к людям – великую пользу принесёт!
Остался Коля доволен предсказанием. Попрощался со старцем и направился домой.
Повстречался ему уже в Самаре Лёша Прялкин, друг гимназический. Коля не удержался и всё, что в горах Жигулёвских услышал, ему рассказал.
Позавидовал Лёша своему другу. Проснулся на другой день ещё до рассвета и на берег Волги пошёл.
«Зодчий» – такое слово, написанное улитками, прочёл на песке. Стёр его Лёша и другое слово написал – «Сапожник».
Прочёл Коля это слово, оставил гимназию и в сапожники определился. А Лёша по окончании гимназии в градостроительную контору поступил.
Прошло семь лет, семь месяцев и семь дней с той поры, когда Коля в Жигулёвских горах старца встретил. Является к нему на восьмой день Талана – дева с осиянным лицом. Завёрнута в ситец с ног до головы, словно статуя перед сдачей её приёмной комиссии.
Готова ли одежда, – спрашивает, – в которой я людям явлюсь?
– Готова, – отвечает Коля и лакированные туфельки ей подаёт.
– Ай да туфельки, – удивляется Талана, вертя их и так, и сяк: – прочные, мягкие, самоплясовые! Да только эти туфельки не мне, а сестре моей предназначены. Плясунья она у меня, каких не видел свет. Вот уж понравятся эти туфельки ей. А мне нужны платье кирпичное да шляпка черепичная!
Входит тут Алёша, его друг гимназический. Он, оказывается, за дверью всё это время стоял!
– Прими от меня, Талана, платье кирпичное да шляпку черепичную…
Догадался тут Коля обо всём. Толкнул он в сердцах своего друга. Тот возьми, да и упади, об угол стола ударься. Кровь из его виска так и забила…
– Проснись, мил дружочек, – просит его старец. – Понравился ли тебе мой чаёк?
– Понравился, дедушка, – отвечает Коля.
– Хочешь ли ещё?
– Нет, покорно благодарю!
Сказал так Коля и домой, забыв попрощаться со старцем, побрёл.
Отшельник и соловей
Кто из вас, дорогие читатели, о Мордовой поляне, что в Жигулях, неподалёку от села Подгоры расположена, не слышал? О той самой, значит, поляне, на которой родник с водою врачующей имеется? Многие, думаю, из вас слышали. А вот про берёзу, росшую когда-то возле этого самого родника, слышали немногие. Потому как сказ-то про неё имеется, да в книжки всякие пока не попал. Ну, да ведь и я, байщик-обманщик, на то и родился, чтоб вас потешать…
Слушайте!
Берёза та, росшая возле родника, верхушкой своей с облаками соседничала. Приятно было в полдень, в самое пекло, в тени её отдохнуть. И вот повадился под ту берёзу ходить один жигулёвский отшельник. Уж какой у него был ранг – у них ведь, у отшельников, тоже свои ранги имеются – Бог его знает! Садился тот отшельник в траву, клал на колени толстую книжицу-ижицу, на три застёжки закрытую, поверх неё – свои руки, и начинал проповедовать. Кому, спросите вы? Да сначала лишь пчёлам да бабочкам, что весь день возле родника вились-крутились. А спустя короткое время и подгорцы, кто посмелей да полюбопытней, стали под ту берёзу приходить.
Проповеди у отшельника ладные всегда получались. Сильно намагничивали они человека. О чём, спросите вы, он говорил? Да всё больше безбожников мудрость поддельную корил. Иногда и о людях духа рассказывал. О таких, значит, ангельских существах, которые ныне на землю редко являются, но в будущем в превеликом числе придут.
Целое лето, считай, тот отшельник проповедовал. Под конец почти всё село Подгоры к нему по вечерам приходить стало. А как осенние простудные дни наступили, в горы отшельник засобирался.
Тут уж, понятное дело, все его упрашивать стали. Путеводи, дескать, нами и дальше! Ну, да отшельник тот однодневным другом быть и не собирался, вновь весной обещал прийти.
Сдержал отшельник своё слово – вернулся, лишь только оттепель пути рассметанила, под берёзу свою. Сначала на голом-то месте, под ветром-свистуном, слово Божье ой как зябко вещать было. Ну, да у весны дела ладятся: скоро вода по оврагам отжурчала, сочные травы взошли!