Сказы и байки Жигулей, стр. 14
Видение
Нил Родькин и Василий Уткин, молодые рабочие самарского паровозного депо, гуляли по городу. О знакомых красавицах, как водится в таком возрасте, говорили. На Дворянской улице, как раз напротив Струковского сада, нагнал их пьяный парень и без всяких, как говорится, тирад ударил Нила в правое ухо.
Ухо от этого запомидорилось и в размерах удвоилось. Завели друзья тому парню руки за спину и дознаваться стали, за что ударил. А парень рыдает, трясётся, как заяц подстреленный, и ничего толком сказать не может!
Решили друзья тому парню тем же зломанством ответить. Повели его, взашей толкая, в ближайшую подворотню. А парень и не сопротивляется. Нате, мол, бейте – заслужил! Встал у кирпичной стены, воды спокойней, и в сторону смотрит.
Засучил Нил рукава своей красной рубахи, поплевал на кулак, размахнулся и… застыл деревянной куклой на месте. Точно его радикулит стариковский прошиб! Постоял так с минуту, обмяк маленько и виноватой походкой прочь из подворотни пошёл.
Василий, известное дело, за ним.
– Рехнулся, что ли?
Нил ответил не сразу, молча квартала три прошагал. А как лицом цвет обрёл, такое поведал:
– Было видение мне, Васён… Увидел себя я полковником в треуголке, какие во времена Наполеона Бонапарта носили, а парня того – солдатом. Украл он на кухне пару картох, прямо из кастрюли... Голодный, видать, был! А я его за это сквозь строй пропустить велел. Кожа с того парня так лоскутами и слезла…
Сказал это Нил, картуз с головы своей сорвал и на тротуар со всего размаха бросил…
Больше в тот вечер ни слова не вымолвил.
Воскресший судья
Один самарский чиновник, носивший синий мундир с медными пуговицами, на пуговицы эти никогда не смотрел и званием своим – «делопроизводитель губернской приказной канцелярии» – никогда не кичился.
В свободное от службы время чиновник любил читать книги. И как-то само собой получалось, что становился похож на авторов этих книг.
Читая Пушкина, чиновник темнел кожей, яснел умом, и волосы на его голове, доселе прямые, начинали кудрявиться. Читая Гоголя, наблюдал, как глиняные горшки, что сушились на заборе в ожидании вечернего молока, беседовали о погоде. Творчество Тургенева вызывало в чиновнике тягу к красивым, но – увы! – замужним женщинам. Поэтому он читал Тургенева отрывками, успокаивая своё сердце табаком.
Читая книги, чиновник растворялся в их атмосфере, как растворяется в утренней дымке странник, идущий в Иерусалим. А прочитав поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», и вовсе в ней растворился. Говоря более ясным языком, знакомство с указанной поэмой поставило крест на карьере чиновника. Он стал критиканом, трубачом новых демократических идей и... был уволен с работы!
Как только это произошло, в квартире чиновника стали происходить самые настоящие чудеса. Прежде всего, стала оживать мебель, ходить на своих коротких деревянных ножках и говорить. А чуть позже, узнав, что у квартиры имеется дверь, за которой находится мир, не разделённый на комнаты и коридоры, мебель стала уходить от чиновника. Каждую неделю что-нибудь уходило: шкаф, комод или шифоньер. И всякий раз, когда такое случалось, чиновник улыбался. И говорил слова, понятные, очевидно, только ему одному:
– Ну, здравствуй-здравствуй, ещё один год. Заходи выпить чаю, чего стоишь у дверей?
Да, было, о чём поразмышлять на досуге!
И открывая дверь какой-нибудь старой, потемневшей от времени этажерке, чиновник кричал ей вослед:
– Смотри, не ходи к богатым людям – отправляйся-ка лучше к беднякам!
Соседям чиновника, людям, в основном, состоятельным, такие речи были не по душе. Собрав однажды совет, они объявили чиновника террористом, принимавшим участие в покушении на царя Александра III, и подали на него в суд.
*
При встрече с чиновником судья первым делом спросил:
– Это правда, что от вас ушла мебель?
– Истинно так, – подтвердил чиновник. – На сегодняшний день осталось всего шесть венских стульев!
Вытерев платком пот, выступивший на лбу крупными каплями, судья потребовал самых обстоятельных объяснений.
– Здесь нет никакого колдовства, – заверил его чиновник. – Мебель может как прийти к человеку, так и уйти от него. Уйти от любого человека, в том числе и от вас…
– Ну, от меня-то уж она не уйдёт! – усмехнулся судья, который считался практичным и жадным человеком.
– Я вам искренне этого желаю!
И тут чиновник оглянулся – не подслушивает ли кто их беседу? – и сообщил на ухо судье:
– Потому что всякая мебель, ушедшая с согласия её владельца, прибавляет к его жизни год, а ушедшая без согласия – отнимает…
Наступило молчание, во время которого стало слышно, как гудит за окнами пчела, прилетевшая в клумбу с цветами. И тут чиновник, обратив внимание на немолодой уже возраст судьи, забеспокоился и спросил:
– У вас много мебели?
– Я – владелец двухэтажного дома! – сообщил не без гордости судья.
– В таком случае, если вся мебель от вас уйдёт, вы тотчас умрёте...
Судье такие речи не понравились. Покопавшись как следует в законах, он присудил высечь чиновника розгами, а затем выслать его из города на все четыре стороны.
*
Как только приговор был приведён в исполнение, судья отправился на квартиру чиновника, где действительно обнаружил шесть венских стульев, о которых тот ему говорил. Все стулья оказались в отличном состоянии. Сияя от радости, судья приказал отвезти их к себе домой и разместить в просторной, обставленной старинной мебелью гостиной.
И тут в доме судьи стали происходить самые настоящие чудеса!
Три последующие ночи из гостиной были слышны приглушённые разговоры. Кто-то спорил, митинговал, стучал ногами о паркет. А на исходе третьей ночи вся мебель, какая только имелась в доме судьи, ожила, тронулась с места и стала собираться в прихожей. Вскоре там образовалась длинная, оживлённо болтавшая между собой очередь. По команде старейшины дома, шифоньера, сделанного ещё во времена царствования Екатерины Второй, столы, кресла, диваны и стулья стали выходить на улицу, не встречая сопротивления со стороны оторопевшей от ужаса прислуги. И тут же, возле дверей, стоял судья. По мере того, как мебель выходила, его волосы седели и облетали, обнажая макушку головы.
Замыкали столь необычное шествие шесть венских стульев чиновника. И как только последний стул, горделиво задрав свою спинку, покинул дом, судья, превратившийся вдруг в дряхлого старика, схватился за сердце и упал на паркет…
*
Новость, столь необычная даже для такого крупного губернского города, как Самара, быстро облетела все слои населения. Хоронить несчастного судью собралось великое множество людей. При этом богатых горожан, близко знавших судью при жизни, почти не было. Кто-то пустил слух о том, что в городе распространилась новая, чрезвычайно заразная болезнь меблиозия, поразившая судью, и богатые горожане побоялись прийти и проститься.
И когда гроб, блестевший четырьмя медными ручками, намеревались уже опустить в могилу, по толпе пронёсся гул удивления. Толпа стала расступаться, пропуская человека в сильно потёртом сюртуке. Как вы уже, наверное, догадались, это был изгнанный из города чиновник. За ним в ногу, словно гвардейцы на параде, маршировали шесть венских стульев.
– Видите, что вы сделали с судьёй? – подойдя ближе, стал укорять стулья чиновник. – Разве честно было с вашей стороны устраивать в его доме заговор? Это похоже на месть, а ей не должно быть места даже в ваших, деревянных сердцах. Немедленно разыщите всю пропавшую мебель и уговорите её вернуться в свой дом!