Психо города 604 (СИ), стр. 71
Чертово проклятье… Ужас!
Фрост загнанно дышит, но почти мгновенно успокаивается и даже забывает о неминуемом преследовании, и почти доволен, даже не смотря на уничтожающий взгляд желтых глаз. Однако, всю многогранность момента разрывают многозначительные фразочки идущих к нему, заставляя дернуться и опасливо обернуться.
— Опять… — хрипловатый голос, раздавшийся слишком близко заставляет подскочить на месте, но Фроста прерывают на его панике и дергают за руку, оттаскивая к дальнему пересечению, уводящие в узкие коридоры, и прижимают к стене, недовольно осматривая.
— Молись, чтобы мне не пришлось в этот раз тебя спасать!
— Иначе?
— Иначе ты труп! И да, Фрост, твой лимит исчерпан, — ярость в желтых глазах вопреки словам не пугает, да и вообще, как черт возьми после всего случившегося его можно бояться?
Джек не понимает, и слова вновь принимает за дежурные. Что вообще может быть опасного? Это же его черный хищник… Чертов хищник!
Он вновь в своих мыслях, чокнутых и нереальных, и пропускает момент, а когда осознает двоякость ситуации и близость своего персонального… убийцы, палача, спасителя (?) то вновь задыхается и пытается отвернуться, но ему не дают, жестко хватая за подбородок и заставляя поднять голову.
Ужас снисходителен сегодня или Джеку уже мерещится, но последнее он позорно упускает. И только глупый комок мышц реагирует первым, резко пропустив под сотню ненужных ударов, когда мужчина с ухмылкой сокращает последнее расстояние и… нахально целует его.
— Чё?.. — по разочарованному рявку появившихся и так все понятно, а еще они поняли, кто так по свойски зажал мальчишку у стены, но пойти против не могут.
А Джек уже и не думать о них забыл. О всем, черт дери, забыл! Всего лишь охуевает и сходит с ума одновременно, пытаясь и запомнить этот момент и разорвать его, потому что… невозможно же так!
Нереально! Невыносимо… хорошо.
А его лишь сильнее прижимают к себе, но через мгновение отстраняются и ледяной голос адресован свидетелям:
— Проблемы? — притом так спокойно пожирая взглядом мальчишку и вновь наклоняясь ближе, играя, издеваясь, так, что дыхание сводит на нет и жмет чертову грудную клетку. И Фрост задыхается, снова, теперь по-настоящему, хватая порциями воздух.
— Да нет, какой та-м... Мы… это, поняли короче, — и ещё что-то промямлив ретируются, возможно. Только Джек не поймет, да и не хочет понимать, видеть, отвлекаться и заморачиваться.
Какого. Хуя. Ты. Творишь. Ужас?!
Но это ведь черный тигр, сам, лично, гипнотизирует... и оторваться нет никаких сил. А губы предательски охуенно горят и руки непослушно ползут вверх, пытаясь притянуть своего, всё же палача, ближе.
— Блэк?.. — тихо, почти задушено, потому что сильная рука перемещается на горло и сдавливает сильнее. Потому что тяжело даже без этого что-то произнести. И так по неосторожности облизать губы, совсем забыв, почувствовать чужой вкус, замереть от осознания своих действий и от прожигающего опасного взгляда.
Джек не успевает пикнуть, и новый болезненный поцелуй ощущается на губах.
Твою мать!
Питч!
Какого хуя?!
Но вслух только стон, свой же, неожиданный, несдержанный, словно дорвался, и плевать, что слышны вновь чьи-то шаги рядом и маты. Плевать сука. Болезненная хватка на ребрах нихрена не отрезвляет, а только пьянит, собственные пальцы так жестко и нахально обнимают за шею, и новый задушенный стон вырывается из горла, но Ужас лишь с силой прижимает к стене и углубляет поцелуй.
— Блять, Питч! Сука. Питч, стой же! — порывисто и быстро, пока есть секунды, едва увернувшись и задыхаясь от в момент охватившего жара и безумия. Гребаное безумие, но он вновь забывает обо всем, когда острые зубы с силой вцепляются в шею, и вскрик от неожиданности переходит в хриплый полувой, только не от боли, а от кайфа.
Да, твою ж душу!.. Твою мать, да! Да! Да! Как же долго он этого ждал.
— Питч… — стон, полный безумного желания и такого же безумного отчаяния, срывается с потрескавшихся сухих губ, а глаза распахиваются с новым раскатом грома.
Джек резко подрывается на кровати и тут же каменеет от чертовых трех факторов: осознание всей паскудности ситуации, объект его желаний, давний, сука, объект, и мокрое, блять, пятно на бриджах.
— Твою мать!
Беловолосый подскакивает, как ошпаренный, и с небоскребными матами, которые он только знал и слышал в своей жизни, молнией ретируется в душ, даже не обращая внимания, как соседи справа приглушили радио, а наверху заткнулись извечные спорщики.
С матом на мате и не думая даже о ледяной воде, Фрост скидывает всё с себя и залезает в скользкую душевую. Лишь бы сука не думать и не задумываться. И плевать даже на горящие болью раны и намокающие бинты. К черту твою мать, уж лучше б он снова истекал кровью!
Через минут двадцать, когда он уже не чувствует ни ног ни рук и половина тела нещадно болит от ледяной воды, парень, даже не дрожа от холода, быстро выбирается из скользкой комнаты по пути чуть не навернувшись на мокром кафеле пару раз.
Всё! Всё что угодно! Он передумал столько вариантов, он пару дней назад был на волосок от смерти, он чувствовал различную боль и страх. Фантазировал на тему своей кончины в этом ублюдском городке, но, ни разу, никогда вот так позорно не проигрывал самому себе. Ебнуться окончательно не от страха или боли, не от безнадежности или нежелания жить, не от жестокости окружающего ада и психов, которых разгуливают в вонючих закоулках А7, а от…
— От…
«От сукаблять эмоционального перевеса и желания, когда у тебя стоит на самого опасного убийцу города!!!»
Джек в бешенстве, Джек, как обожженный зверь в клетке, и в то же время пакостное подсознание в полной прострации, а шизанутый комок мышц, который по идее только и должен что поддерживать жизнь и гонять кровь, отбивает почти привычный ритм, словно так и надо было, словно хозяин идиот, но до него наконец дошло и можно спокойно дальше выполнять свои функции, пока мозг мечется в паническом шоке неверия.
Где-то справа, как будто через бумагу, а не через стену, раздается по его восприятию слишком громкий затвор от перезаряжаемого дробовика, а новый блок новостей и гнусавый голос ведущего становится громче, вверху кто-то начинает что-то колотить, а внизу, на захламленном внутреннем дворике, кто-то начинает материть кого-то. Какофония долбоебучих звуков, как обзывает про себя их Фрост, и закипает еще сильнее. Его раздражает всё, каждый звук, каждое чужое слово, но апогеем становится упоминание в новостях его персонального кошмара.
«Какого уж кошмара. Это блять самый настоящий Король Кошмаров!»
— Да выруби ты эту хуетень к херам или я размажу твою башку об стену сукин выродок! — Джек рявкает так громко и с силой швыряет в стену граненый старый графин, что через секунду новостной блок действительно выключают, а во всем доме вновь становится тихо, даже спорщики внизу охренели и замолчали на полуслове.
Он дышит тяжело, глубоко, раздувая ноздри и уговаривая себя успокоиться. Перенапрягаться всё равно нельзя, да и бинты промокли, кое-где даже развязались и покраснели. Он должен успокоиться. Ведь, с кем не бывает… Правда? Долгое воздержание, а ему всего-то девятнадцать, да и просто фантазия ебнулась давно и починке не подлежит, мозг видимо тоже не отошел от последней пытки и аналогично в получокнутом состоянии, а графин… Графин и так треснутый был, и он с него не пил ничего, его не жалко. Да и есть вполне логическое объяснение тому, почему в… его неправильном, мать его, сне все привиделось именно так и объектом — скрип зубов отвлекает, но Джек лишь шумно медленно выдыхает, — и объектом его желания стал именно…
— Нет, это ни в какие рамки, твою мать, не лезет!.. — хрипло произносит парень и оседает на пол посередине комнаты, даже не обращая внимания, что крупные осколки сейчас очень близко к его ногам, и стоит только немного развернуться, как стекло на сто процентов вопьется в бледную кожу.