Психо города 604 (СИ), стр. 119
Уже четвертый день, унылый для него и жгучий. По новостям временное затишье, все прячутся и не высовываются и город стих, словно как перед тотальным пиздецом в виде Армагеддона или войны. Но даже это для него уже не имеет значение. Его ощущения сводятся лишь к выедающей всё тоске и злобе на самого себя. И Фрост сделает всё, лишь бы отвлечься не думать, не возвращаться в ту реалию которую он сам и создал. Потому ему проще заняться выживанием и подумать куда он пойдет ночевать этой ночью.
А под вечер начинается дождь. Мерзкий, непрекращающийся, прохладный, смывающий чернь и копоть с крыш домов и небоскребов, и оставляя на улицах грязные черные лужи, стремящиеся превратится в химические чернильные реки.
И он перебегает одну такую, шлепая по воде и замачивая кроссовки, натягивая посильнее капюшон и задыхаясь от третьего забега по округам А7.
Ничерта не прекратилось и только началось: вся ебнутая агония внутри и неблагосклонные к нему обстоятельства внешне. Блядские, объединяющиеся банды, закон подлости, по которому ему некуда податься и, конечно же, чертова упертость, ведь переждать непогоду хоть где-то у знакомых, у того же Тео или Джейми ему так неохота. И да, Фрост, блядь, упертый, либо это просто в наказание самому себе.
Он резко выдыхает и вслух громко матерится, когда рядом с тротуаром на почти спокойной дороги неожиданно пролетает ебучий черный джип и брызги летят на него.
— Да, чтоб провалится этому городу! — рычит парень и смахивает с лица черные капли, не останавливаясь и сворачивая в непримечательный проулок, который по идеи выведет его на гребанные спальные районы возле Кромке, где, по слухам, более безопасно и можно перекантоваться.
Дальние со всех сторон и сверху шепотки, маты, крики, голоса и смешки напрягают, и Джеку кажется, что это всё по его душу, что, каждая тварь так или иначе его видит — видит его белые волосы, даже не смотря на то что он в капюшоне, и хочет его затащить и порезать: пырнуть, задушить, избить, выебать... — не важно. У него медленно, но верно развивается блядская дикая паранойя, которая при обстоятельствах грозит совсем не хорошим и уж точно, твою мать, не радужным.
«Допрыгался, Оверланд!» — почти рявкает внутренний голос, но он лишь смахивает капли с лица и матерится из-за наполовину промокшей толстовки.
Ощущение неправильности складывается вот уже добрые пять часов: после последнего курьерского забега и понимания, что он не хочет даже тупо спокойно посидеть на одной точке пять минут, и ищет, сука, приключение себе за задницу. А всё почему? Правильно, Фрост!
Всё потому, что подсознательно интуиция только так воспринимает неожиданную встречу с чертовым Ужасом — его приключение и опасность равняется неожиданной их встрече. По крайней мере, раньше это было так. Джек закусывает губу до крови, невольно и до боли, и прыгает на небольшой заборчик–сетку, подтягиваясь и перелезая через препятствие.
Вот, блядь, как работает его чертово сознание — делает всё, чтобы ухудшить положение — бегать ярким маяком по А7, ночью, под дождем. И нет, твою ж, он не успокоится, он нарывается! И ведь, блядь, нарвется — знает себя, знает этот ебучий город. Он ненавидит его! Господи-твою-мать как же ненавидит то!
Вторую же причину, почему еще бегает и не угомонится, Джек даже не хочет признавать, хотя подсознание гаденько смеется и тычет его в это рожей — ебучая совершенно неправильная вина — наказание самому себе. Он ж, блядь, мог не злиться, мог не требовать — но нет, взбесился, и что теперь? Четвертый день ада, самого настоящего и даже не под землей. Всего четвертый день...
А он уже не может. У него уже ломка…
«Предпоследняя стадии, идиот», — уведомляет почти буднично он в мыслях. Да, и началась она ровно на следующий день, как сбежал от своего хищника.
Хищника… Джек останавливается, задыхается, хватается рукой за мокрую скользкую стену и жмурится, не то от боли в легких из-за недостачи кислорода, не то из-за боли в сердце при упоминании какой он долбаеб, и что уже четыре дня не видел своего персонального и идеального хищника.
«Своего… Только моего?..» — где-то в мыслях, и хриплый стон вслух от которого самому становится жутко. Ебучая одержимость. А дождь всё усиливается, потому он набирает в легкие как можно больше воздуха, очень медленно выдыхает и срывается вновь.
Попутно думая и ломая голову, почему нельзя было по-другому, почему с Блэком так сложно, почему и еще раз почему. Но мозг в последствии бега, словно погони, и через пятнадцать–двадцать минут приходит только к одному: по-другому и не получилось бы. Он согласился, он принял для себя такую жизнь с необычным человеком, с настоящим матерым убийцей-садистом, ебаным серийным маньяком — самым опасным из всех, и надеется на розовые сопли, чай в постель и утренний поцелуи, как-то глупо... Даже ебучие объяснения, которые он требовал — глупо.
Джек смахивает с лица, не то капли дождя, не то еще что-то мокрое, и не хочет ничего, кроме как увидеть эту беспощадную холодную сволочь. Даже, если всё будет по-прежнему, даже если будет всё так же ровно и холодно, даже если просто будет только секс, даже если будет молчать остальное время, даже если…
Он мазохистски, до сдирание кожи, хочет его увидеть…
— Я просто это приму, слышишь?.. — не то в пустоту улицы и темноты вокруг, не то для самого же себе обозначая.
Пусть, блядь, он на него орет, пусть не дает ничего, пусть всё будет как было, только, твою сука мать, пусть просто будет!
Никогда никому не уступал, не подчинялся, а тут…
«Ну пиздец тебе Фрост», — хмыкает подсознание так замогильно, что реально на его жизни и свободе можно ставить гранитный кладбищенский крест. Готов сломаться, готов уступить и принять — только быть с ним; видеть, чувствовать, знать, что всё хорошо, целовать, поизноситься имя и оставлять царапины на спине, позволять присваивать и считать собственностью.
Беловолосый думает, что докатился, совсем идиот и придурок, но только огибает на скорости очередной пошарпанный, почти уже разобранный дом, сбивает об угол плечо и бежит дальше. Хотя понимает, что еще несколько райончиков и улиц он не сможет — набегался за день, ебучий эмоциональный раздрай и гудящие ноги не позволят.
— Да вы издеваетесь! — шепчет Джек, останавливаясь на середине слегка освещаемой улицы и сгибаясь пополам, хватая порциями воздух, и опираясь руками о колени. Блядский дождь усиливается, а его мысли даже не о ночлеге в безопасном спальной районе.
— Эй, малыш, прикурить не будет? — в даже шуме дождя он успевает расслышать приглушенные слова с противоположной стороны, где дома идут слишком близко друг к другу, но есть узкие проемы. И из одного такого, почти параллельно ему, выходит непонятный тип, однако выходит и тут же на дожде вытаскивает из серой кожанки пачку сигарет с зажигалкой и подкуривает сигарету, пялясь странно на Джека, и даже не обращая внимание, что через несколько затяжек сигарета намокает и затухает.
«Ещё, блядь, один», — небрежно фыркает Джек мысленно, и только разгибается, отходит на пару шагов назад и, оглядев неадеквата с выкрашенными желто-серыми волосами, вновь ускоряется, быстро переходя на бег, и нахрен съебываясь с этой улицы, даже не оборачиваясь и не замечая зловещей улыбки на вытянутом лице мужчины.
— Далеко не убежишь… — воодушевленно вслед парню проговаривает он, и выплевывает намоченную сигарету, тут же доставая из пачки новую и вновь прикуривая, не обращая внимание на дождь.
И лучше бы Джек пожалел об этом, пожалел, что не расслышал, пожалел, что не обернулся — задумался бы блядь... Но нет, он ж, твою мать, смелый и везунчик! Поэтому вскоре приходится прятаться в каком-то подъезде, надеясь, что ублюдок пробежит мимо.
Злополучная улочка осталась позади, но прошло не больше часа, а он всё ещё не добрался до спальных квартир, петляя рядом и уже три раза натыкаясь на этого упоротого неодеквата. Фросту хватило второго раза, чтобы понять, что его, мать твою ж, преследуют, и тут начала взыгрывать паника, учитывая, что чувак нехило так знал все закоулки и потайные ходы на этой части квартала. Блядский мозг, блядский ливень и его усталость.