Игра. Я поймаю тебя (СИ), стр. 27

Спустя еще минут пять она выходит, закутанная в полотенце, мокрые волосы лежат на плечах. И куколка босиком. У нее удивительно изящные ступни с длинными пальчиками.

— Иди сюда, — киваю на кровать. — Приоденем тебя.

Ева нехотя выполняет просьбу и, конечно же, ее брови взлетают вверх, когда видит то, что лежит на покрывале.

— Да, — киваю, — именно в этом ты будешь сегодня.

— И почему я не удивлена, — первым делом берет ошейник с цепочкой.

— Это, — забираю из ее рук атрибут, — я надену на тебя сам. А вот белье…

Тогда переходит к полупрозрачным трусикам, где, по сути, прикрыт только перед, да и то чисто номинально. Краснова снимает с себя полотенце, отчего я невольно сглатываю. Но надо держаться, пока не время. Затем моя девочка натягивает трусики, расправляет их. Лифчик в этом комплекте тоже номинальный, поскольку представляет собой просто две гипюровые полоски на ленте, которые идут крест-накрест и сходятся у шеи. Я не силен в названиях, просто заказал то, что приглянулось.

И наблюдая за тем, как она одевается, понимаю, что мы слишком мало времени проводим вместе, мне нужно больше. За последние шесть лет я перепробовал достаточно женщин, все они были по-своему разные. Темперамент, привычки, язык тела, манеры, уровень образования. Но чем же таким особенным все-таки отличается от них Ева? Только лишь невинностью и неопытностью? Или есть что-то еще? Или все куда проще, на самом деле, и дело не в ней вовсе, а во мне. Это я поддался искушению, это я стремительно привязываюсь к этой малышке. И зачем я это делаю? Зачем, Ян?

Когда Ева заканчивает, поднимаюсь, подхожу к ней:

— Убери волосы, — вдыхаю аромат девчонки, от которого у меня член мгновенно каменеет.

Она же послушно убирает волосы и замирает в ожидании. От прикосновения к шее прохладной кожи ошейника, Ева покрывается мурашками, задерживает дыхание. Снова боится? А я аккуратно протягиваю через пряжки ремешки, застегиваю. И перед глазами тотчас возникает наш следующий этап.

— У тебя есть заколка? — она просто прекрасна, вот теперь Ева самая настоящая дикая кошка.

— Есть.

— Тогда воспользуйся, не хочу, чтобы волосы мешали.

Однако только она делает шаг, как я натягиваю поводок и возвращаю свою куколку обратно. Мне необходимо немедленно попробовать её.

— Ян, — широко распахивает глаза.

Целую эту рысь сейчас же, а ей ничего не остается, как просто терпеть мой напор. Дыши носом, милая, привыкай. Но бестолочь пытается дышать ртом, из-за чего то и дело срывается на стон.

— Хрен с ней, — подхватываю Еву на руки и направляюсь к двери, — с заколкой.

— Куда мы? — обнимает за шею.

— Ко мне…

Да, мы поиграем в моей комнате. Хочу, чтобы на постельном белье остался ее запах.

Когда поднимаемся на второй этаж, когда открываю дверь в спальню, Ева теряется окончательно. И чувствую готовность своей рыси сбежать в любую секунду. Еще и полумрак добавляет малышке нервов. Но в темноте я сексом не занимаюсь, так что ставлю куколку на ноги, после чего включаю свет. Ева тут же зажмуривается, но уже через пару секунд синие глаза увеличиваются, чуть ли не вдвое, ведь она видит то, с чем ей вот-вот предстоит «поработать».

Глава 37. Ева

Господи! Смотрю на огромное напольное зеркало напротив кровати. И все бы ничего, если бы не то, что разместилось в полуметре от пола на этом самом зеркале. Силиконовый агрегат телесного цвета на присоске. Я так и застыла, глядя на это орудие, но в реальность меня вернули руки Игнашевского. Он подошел со спины, обнял, прижал к себе.

— Ты начнешь с него, — прошелся пальцами по предплечьям, затем спустился к рукам, пропустил свои пальцы через мои.

— Что потом? — не знаю зачем, почему, но откидываюсь головой ему на грудь. Видимо причина в усталости или нежелании видеть все это.

— Потом я присоединюсь, — и подтолкнул меня к чертовому зеркалу. — Встань на четвереньки, Ева.

Оказывается тут и ковер есть, надо же. С испугу даже не заметила.

Скоро ноги утопают в мягком густом ворсе. А я все смотрю на себя в отражении, смотрю и не верю, что это я. В откровенном белье, в ошейнике, с волкодавом за спиной, который возбужден до предела, который хочет меня. Теперь я знаю, как выглядит Ян в состоянии сильного возбуждения. Он похож на затаившуюся перед броском пантеру. Такой же огромный, темный, дикий и ужасно голодный. И вдруг весь страх исчезает.

— Что? — ловит мой взгляд на себе.

— Помоги мне, — и аж дыхание задерживаю.

На что Ян сразу хмурится, словно не сразу понимает сказанного. А я разворачиваюсь к нему лицом и на нервах начинаю наматывать на пальцы цепочку от ошейника. Как он отреагирует на просьбу, что сделает… Или вообще взбесится, раз я осмелилась открыть рот.

— Ян, — смотрю в его потемневшие глаза, — помоги…

А он все стоит, размышляет, заставляет нервничать еще сильнее.

— Как? — наконец-то произносит. — На своем примере показать, как им пользоваться? — криво усмехается.

— А что? Покажешь? — что я творю… что несу…

Вдруг он направляется к прикроватной тумбе, выдвигает ящик, достает оттуда какой-то тюбик, с которым и направляется ко мне.

— Нет, куколка, — опускается на колени, после чего берет цепочку и тянет меня вниз. — Принимающая сторона у нас ты.

В тот момент, когда опускаюсь на ковер, Ян откручивает колпачок, выдавливает себе на пальцы немного прозрачного геля, а второй рукой снова натягивает поводок, да так, что я падаю на локти, а лицом оказываюсь прижата к ковру.

— Попку подними повыше, — шепчет у самого уха.

И через пару секунд горячие пальцы касаются промежности, легко скользят по коже. А когда Игнашевский вводит в меня палец, инстинктивно пытаюсь подняться, но он не дает.

— Тише, моя маленькая рысь.

В тот же миг чувствую колючую щетину, затем поцелуи. Ян касается губами поясницы, рукой продолжает ласкать изнутри. И, черт побери, низ живота стремительно наливается тяжестью, кожа становится настолько чувствительной, что каждое новое прикосновение ощущается острее, ярче. Да меня точно током бьет. А что ужаснее всего, я невольно начинаю двигаться навстречу его пальцам. Ошейник от движений натягивается, сдерживает. И мне это нравится. Боже, мне это нравится. Как так? Почему? Вдруг случается то, от чего тело содрогается — Игнашевский проводит языком между ягодиц.

— Ян, — и спина предательски выгибается, — что ты делаешь?

— Я делаю то, что хочу, — слышу, улыбается мерзавец. — Отползи назад.

Шаг, один лишь шаг и упираюсь в нечто твердое, но гладкое.

— Отлично, куколка. Сейчас остановись, — принимается поглаживать меня игрушкой, а спустя пару минут, когда я уже слабо понимаю, что происходит, Ян подхватывает меня под живот, тянет назад и насаживает на фаллоимитатор. Тот входит легко. И как же хорошо, что он не такой толстый, как член моего кукловода, — теперь двигайся.

Тем временем отпускает поводок, позволят поднять голову. А мне стыдно, я снова чувствую себя пустышкой, жалкой игрушкой.

— Ева, — шлепает по левой ягодице, из-за чего дергаюсь и еще глубже насаживаюсь на силиконовый агрегат, — не бойся. Ты сама можешь выбирать темп, глубину, скорость. Двигайся, как тебе нравится, — и усаживается передо мной. — Давай, девочка. Покажи мне себя…

И чтобы унять дрожь, закрываю глаза. Да, так проще, легче. Первое движение совершаю очень осторожно, благо, боли не следует. Второе и третье получается уже быстрее и ощутимее. Ян все это время сидит неподвижно, ко мне не прикасается. А ребристая поверхность игрушки раздражает, возбуждает, вызывает спазм в мышцах. И двигаться хочется быстрее, хочется насаживаться до упора. Вдруг чувствую руки Яна, он ловко расстегивает бюстгальтер и быстро стаскивает его, отчего распахиваю глаза.

— Продолжай, — пялится на мою грудь, которая теперь сама по себе. — И да, смотри мне в глаза, Ева.

Только вот делать то, что делаю, глядя на него, оказывается куда сложнее.