На берегу незамерзающего Понта (СИ), стр. 46

Звуки фортепиано и гитары из колонок, да его собственный голос в них — тоже лик бесконечного увядания в этот октябрьский теплый день.

Никогда прежде ему так легко не писалось. Никогда прежде он не чувствовал подобной гармонии и согласия между миром и самим собой. Несмотря на чешущуюся икру правой ноги, трогать которую ему было решительно нельзя — «а не то краска поплывет», как наставлял его мастер. Несмотря на то, что накануне они насмерть поссорились с Полькой из-за этой татуировки. Она ворчала — накладывая мазь, он вспылил — незачем его, взрослого мужика, пилить. Потом мирились, пряча его черно-белый маяк и полумесяц в стиле стимпанк под повязкой на ночь.

«Лучше бы ты бороду побрил, а не ногу для татухи», — пробухтела напоследок Зорина, уже почти не сердясь, когда он уходил. И Мирош понимал, что простор для ее подколов теперь широчайший.

Они оба вернулись в Одессу в августе. Иван немного раньше — кроме контракта, настигли проблемы с Гапоном. Полина, несмотря на еще продолжавшиеся каникулы, чуть позже, через неделю. Потому что вдали не мог ни один из них — Иван и так ежедневно носился между городом и поселком, пока однажды не забрал ее с вещами и не перевез в арендованную Татьяной Витальевной квартиру.

Проблемы с Гапоном кое-как разрешились. Благо Дмитрий Иванович помог разобраться. Как — Ваня не спрашивал. Ему хватило того, что отец, скрежеща зубами, выдал в итоге всей этой истории: «Я больше твоего наркомана вытаскивать не собираюсь. А тебя предупреждаю: хоть раз застукаю обдолбанным — сидеть будешь с этим выблядком в соседних камерах и за косяк научишься подставлять свою сладкую задницу местным глиномесам. Знаешь, как на зоне опускают?»

Так отзвучал их самый жесткий профилактический разговор в воспитательных целях с тех пор, как Мирош окончил одиннадцатый класс. Но Иван и сам отдавал себе отчет в том, что, пожалуй, готов был услышать что-то и похуже. Например, о репутации члена семьи государственного мужа. Но обошлось. Главного у Мирошниченко-старшего было не отнять. Сын по-прежнему оставался самым важным в его жизни. Даже среди сотен людей и дел, не оставлявших от него самого ни клочка человечности.

Но лечиться Гапон отказался наотрез. Потому что считал, что не от чего. Так и тянулось. Скачкообразно, от события к событию, затмевавшему назревающий конфликт несоответствия внешнего и внутреннего. На радио запустили уже три их песни. На две из них планировались съемки клипов. Иногда Иван приезжал домой за полночь. И не помнил, как его собственное имя.

Университет забросил.

Вера Генриховна на ходу пыталась впихнуть в него побольше еды перед выходом из дому.

А жил он в студии звукозаписи и в этом самом акустически и технически идеальном зале позаброшенного клуба «Гараж», арендованного для репетиций.

Спасал телефон. Спасал мессенджер. Спасало высвечивающееся на экране лицо Снежной королевы. Как глоток воздуха.

Виделись они почти каждый день. В любое время побитой собакой он полз к ней, зная, что примет. Даже просто поспать.

Но, наверное, двадцать лет — на то и двадцать, что усталость кажется величиной абстрактной. Эмоции — допинг. Секс — всегда хорошая идея. И кажется, что в сутках часов вдвое больше, чем положено по хронометражу. И если бы Мирош хоть на мгновение задался вопросом, как ему живется в теперешнем режиме, он мог бы без малейших раздумий ответить всего одним словом: интересно.

Музыка смолкла. Его собственная, персональная Зорина, какой он ее видел в материнском доме несколько месяцев назад, убрала пальцы с фортепиано. Голос перестал раздаваться несколько раньше, как и гитара. С клавиш началось — ими и закончилось.

Иван махнул рукой против света. Пылинки вздрогнули и заметались по воздуху. А он сам развернулся к ребятам и проговорил, на мгновение запнувшись, будто не решался спросить:

— Ну… как?

— Это у тебя типа сольная карьера начинается? — широко улыбнулся Фурсов в ответ.

— Я пока еще не Джон Леннон, — отмахнулся Иван. — Песня как?

— По-моему, круто, — кивнул Влад.

— Только непонятно, чего мне в ней делать, — почесывая затылок, немного неуверенно брякнул Кормилин.

— Курить бамбук. Это лирика, будет, как на записи, три инструмента: клавиши, гитара и глотка. Хватит.

— Ты ее на диск хочешь? — снова подал голос Фурсов. — Рыбе-молоту показывал?

— Нет еще. Как попрет. Сначала вам, потом разберемся.

— А записать когда успел?

— На прошлой неделе. Почти с пылу с жару.

— Ну, крут, Ванёк, крут, чё уж.

— Кру-у-у-ут, — противно протянул Гапон из угла, в котором сидел. — Чё крутого? Лажа какая-то!

Мирош вскинулся и взглянул на Олега. Остальные в замешательстве переглянулись, толком не понимая, как реагировать.

— И где ты тут лажу услышал? — очухался Фурсов.

— В клавишах гребаных!

Иван чуть изогнул бровь, глядя на друга. Гапон же был другом? Они быстро сошлись в самом начале, им было весело вместе, хотя своими замашками Олег периодически раздражал. Когда все, к хренам, изменилось настолько безвозвратно? Этим летом? Или намного раньше?

— Что не так с клавишами? — спросил он.

— Да ничего, если ты собрался сдавать какой-нибудь академический минимум, — ухмыльнулся Гапон.

— А что? Чувствуешь, что недотягиваешь? — не остался в долгу Мирош. — Боишься, что вживую не повторишь?

— Я тебе не твоя коза консерваторская, — Гапон заржал. — Это ты ей вдувай, куда фантазия позволяет.

Мирош дернулся с места. Фурсов остановил. Ухватил за локоть, удержал рядом с собой, как удерживал всегда, всю жизнь. Может быть, если бы не Фурса, то тогда, на Z-фесте в больницу попал бы не Гапон, а Иван Мирошниченко собственной персоной. Но сейчас этот самый Иван Мирошниченко чувствовал, как резко кровь прилила к горлу, оставляя из всех звуков только звук собственного пульса, и как ходит ходуном челюсть.

— Олег, ты соображаешь, что несешь? — рявкнул Влад. — Мы о песне, ты больной?

— И я о песне, — Гапон был в ударе. — Потрахались, песню сбацали — сплошной сироп. Я тут при чем? Меня трахать не надо.

— Проблема в том, что ты не хочешь это играть? — вдруг холодно, неожиданно равнодушно прозвучал голос Мироша.

— Проблема в том, что ты не хочешь, чтобы я это играл.

— Но это же я. Ее за что? За то, что, пока ты подыхал в лечебнице, прикрыла наши задницы? Или за то, что тупо подарила фортепианную партию моему наброску? Или просто так, из ненависти к миру?

— Ваши? Ваши?! — Гапон подпрыгнул. — Ну тогда я в теме!

— Олег, остынь! — выдал Кормилин. Его принципиальный нейтралитет засбоил.

— Да, Гапон, наши, — продолжал Мирош. — У нас группа. «Мета» называется.

— Бабы — зло, Мирош! — Олег отлепился от ящика, на котором сидел. — А плясать под их дудку — еще большее зло.

— Так дело в песне или в бабе?

— Типа тебе есть разница, — сказал Гапон уже от дверей.

— Олег, у нас контракт, — напомнил Фурсов.

— А мне похрену, — брякнул на прощание Гапонов и шарахнул за собой дверью.

За громким хлопком послышалось ругательство, сорвавшееся с губ Кормилина. И оглушительная тишина.

Иван то сжимал, то разжимал пальцы, не понимая, каким чудом не вмазал по Гапоновой физии. Его колбасило. Пробрало до дрожи. Вынул пачку сигарет из кармана, сам вздрогнул от шороха упаковки. И понимал, что поднеси он зажигалку к себе, а не к сигарете — полыхнет. Уже тлеет изнутри, подпитываемый яростью. Пылинки в воздухе больше не танцевали. Солнце спряталось и не просвечивало кожу. Колонки не исторгали ни звука.

— Ну и кто мне объяснит, какого хера на него нашло? — выдохнул Иван, закуривая.

— Не делай вид, что не понимаешь, — проворчал в ответ Фурсов.

— Он не потянул бы эту аранжировку, — Иван обернулся к Владу и нервно выпустил струйку дыма. — Мы могли ее вообще не пихать в альбом и не играть на концертах. Нафига включать истеричку?

— Это его обычное состояние. Ты только заметил? Когда тебя цепануло?

— Я не позволю и никогда не спущу на тормозах того, что он сказал о Полине. Или здесь кто-то согласен с Гапоном? Или память короткая, про фест уже не помним? — Иван перевел свирепый взгляд с Фурсы на помалкивавшего Кормилина. Тот поднял руки вверх: «Меня не трогай, я сдаюсь», — и снова глянул на Влада: — Не лепите из нее Йоко Оно.