На берегу незамерзающего Понта (СИ), стр. 43

Хорошим, а не плохим было все происходившее в то время в жизни Полины — и в его жизни тоже.

Вскоре вернулось лето, напомнив о том, что Затока — отечественный морской курорт. И это принципиально. А отдыхайки не менее принципиально вернулись на пляжи, заполнив побережье и прибрежные воды. Среди них нередко можно было встретить и ничем не примечательную, совершенно не экзотичную, но славную в своей молодости и искренности пару влюбленных. Гитару к морю Мирош с собой не таскал, потому вряд ли чем они отличались от других. Разве тем, что прибегали без здоровенных зонтов и массивных рюкзаков, наполненных кремами для загара. Они быстро скидывали с себя майки и шорты и мчались в воду наперегонки, разбрасывая вокруг искрящиеся брызги воды и солнца. Подолгу плавали — на глубине и мелководье. И часто, отплыв подальше, где почти никого поблизости и не было, самозабвенно прикасались друг другу, будто бы не могли не касаться. И целовались так, будто губы вдали друг от друга тосковали. Может быть, и правда — тосковали?

Их каникулы стали похожи на обычные каникулы обычных студентов. О помощи в пансионате давно позабылось. И теперь главной задачей стало хотя бы не забывать возвращаться домой ночевать и играть — ежедневные занятия на пианино никто не отменял. Едва ли Татьяна Витальевна при подобных загулах позволила бы себе корить дочь, но совесть все-таки просыпалась. Мирош только удрученно кивал и провожал ее пятьдесят метров по улице к воротам Зориных. И там они замирали еще надолго — снова касаясь друг друга. Если, конечно, мама не затаскивала всех на поздний чай.

Это только говорят, что перед смертью не надышишься. Последние минуты перед расставанием за чашкой горячего травяного чаю с шиповником и домашним печеньем были самыми драгоценными. И неожиданно вспоминалось, что языки предназначены не только для французских поцелуев. Татьяна Витальевна была хорошей собеседницей и тоже создавала тепло вокруг себя в этом доме. А еще умела быть в меру тактичной, чтобы вовремя уходить, оставив их вдвоем.

И когда, оказавшись в одиночестве в арендованном коттедже, Мирош, после обязательного зависания с Полькой в мессенджере, укладывался спать, закинув руки за голову и глядя в окно, выходившее во двор, а Лорка устраивался у него в ногах, придавливая своей немалой массой, он точно знал, что никогда не был счастливее, чем в это раскаленное от чувств и свободы лето.

Но свобода имеет свойство быстро заканчиваться.

Первым звоночком и было то самое пресловутое радио, которое они слушали однажды в кафе и на котором поставили песню «Меты».

Второй звонок прозвучал вполне себе отчетливо спустя еще неделю. И голосом Марины Таранич в телефоне предоставил информацию к размышлению.

— Долго еще бездельничать собираешься, карандаш? — без обиняков спросила она одним замечательным утром в середине августа. — Не умаялся еще?

— Шутишь? — весело отозвался Мирош, прижимая трубку плечом к уху и пытаясь пристегнуть к ошейнику Лорки поводок. — От отдыха и безделья еще никто не уставал.

— Чепуха, устают от всего. В Аркадию, как я понимаю, играть вы не катаетесь?

— Нас пока не особенно ждут в «Ибице», а я не вижу перспектив в концертах по сраным кафешкам.

— Слова не мальчика, но мужа.

— На радио — ты?

— На радио — я, — подтвердила Маринка все его догадки разом. — У меня на «О-стапе» друг старый есть. Забросила пробный шарик.

— За просто так?

— Обижаешь, карандаш. За папу. Я помню, что ты не афишируешь, но с твоим неафишированием еще пару лет, и вы развалитесь на куски ввиду отсутствия результатов. От того, что хоть раз сделаешь что-то полезное для группы, с тебя не убудет. А так с пяток протянете, пока амбиции Фурсова не переплюнут твои.

Иван поморщился. Отпустил пса. Уселся на диван.

Швырнуть трубку подальше пока погодил, хотя еще год назад так и сделал бы. В словах Маринки всегда присутствовало разумное зерно. Выражения она чаще всего не подбирала, равно как и методов никаких не гнушалась. Существовали ли для нее табу — большой вопрос.

За то не очень продолжительное время, что они были знакомы, Мирош много нового о себе узнал из ее уст. Про «принца рафинированного» и собственную неисключительность. А еще про то, что на вдохновении нихрена не будет, что пахать придется. Пахать Иван был не против. Вопрос вопросов: вдоль или по диагонали поля?

— В общем, слушай. Ноги в руки и дуй в Одессу, — продолжала бубнить она. — Собираешь пацанов, где хочешь, и живо ко мне, разговор есть.

— Они расползлись, как тараканы, у них каникулы, — буркнул в ответ Иван, глядя, как Лорка треплет кончик отпущенного поводка.

— Ну, это в твоих интересах, и мне как-то пох*й, что у вас там творится. Я хочу заняться вашей раскруткой. Эксперимент с радио дал неожиданный результат.

— Песня пошла? — Мирош вскочил с дивана.

— Полетела. Чарты, конечно, не возглавила. Пока. Но чем черт не шутит. Если мы начнем работать, до конца года можно многое успеть.

— Ты серьезно?

— Нет, бл*ть! Шучу! Карандаш, не заставляй меня думать, что ты тупее, чем мне казалось.

Оставить все, как есть. Вернуться в Одессу. Собрать пацанов. Подписать контракт с Таранич. В шутку ее называли Рыба-молот — за способность пробивать башкой стены и за упорство, с которым она это делала. Ей подходило. Но, черт подери, оставить все как есть — именно сейчас?

По идее он должен бы броситься паковать чемоданы. Но именно с этим Иван и не спешил. Вместо того все-таки подобрал поводок и выперся с Лоркой на улицу, направившись к По́линому дому. Если бы только она согласилась вернуться с ним в город! Оставаться без нее он не мог физически. Несколько часов вдали — ночью, под августовскими звездами, россыпью которых нельзя восхищаться в одиночестве — и он уже сходит с ума.

Конечно, дома будет уже не то, не так, не запредельно. Не до последней капли дыхания. Потому что начнется: родители, универ, репетиции. То самое Полино «потом», которого он боялся и о котором избегал думать. А если начинал, то неизменно натыкался на здоровенный, жирный знак вопроса: «Что за?..» Формулировка весьма многогранная и в некотором роде всеобъемлющая.

Жених со счетов Иваном и не списался. Даже при «навсегда», обещанном им в их первый закат. Чужое кольцо Зорина сняла, но ведь существовал же ее жених где-то в чертовой параллельной жизни! Где? Не здесь. Остался в Одессе? И если они вернутся сейчас, чтобы «Мета» могла работать, какова вероятность того, что между ним и Полей и правда будет «потом»? Она молчала. Он — не спрашивал. И когда они были вместе, сомнения сами исчезали куда-то. Сейчас они вспыхнули в нем с новой силой.

Но ведь лето их все еще продолжалось! Скользило по кромке воды рядом со слетающей на сушу чайкой.

Так думал Мирош, торопливо шагая вместе с псом по улице и обдумывая, что скажет Полине. Он ошибался. Все имеет свойство заканчиваться довольно быстро. Буквально по звонку. К примеру, третий звонок в театре означает окончание антракта. Их с Зориной антракт на берегу моря между двумя актами жизни тоже прервал третий звонок. Не первый, и не второй.

У ворот дома в это самое время парковался «Майбах Ландо». Черный. С брезентовым верхом над задним сидением. Такие делают на заказ, и это даже круче отцовского. Старик тоже был по майбахам, но только ездил на одном и том же уже лет восемь. И модель была явно подешевле. Да сколько их вообще в стране, таких машин? С десяток хоть наберется?

Конкретно эта принадлежала Станиславу Штофелю. Нет, Мирош даже толком не знал, как его зовут. Но ярко-красные розы в зале литературного музея отпечатались в памяти столь резкими красками и контурами, будто это было вчера. Он приехал. Приехал за его собственной Зориной. «Потом» все-таки наступило.

И найдется ли им с Полиной место в этом проклятом «потом», ответить себе Мирош не мог.

Стоял по другую сторону улицы, не успев перейти дорогу. И смотрел, как из Майбаха выбирается высокий мужчина — старше их с Полькой, вальяжный, ухоженный. И, несомненно, совсем иного круга, чем наследница маленького пансионата в Затоке. Таких мужиков Иван с самого детства навидался. Они постоянно тусили в доме, при отце, в рабочих кабинетах и на вечеринках. И тогда, и сейчас. Только раньше были старше и с завидным брюшком. А теперь, с ходом времени, со сменой поколений, рассекали на своих дорогих тачках молодые, «прогрессивные», знавшие другое качество жизни. Вот только коснулся ли прогресс принципов ведения крупного бизнеса — как и моральной его составляющей — большой вопрос.